Читать книгу За кулисами её сердца (Анна Артемьева) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
За кулисами её сердца
За кулисами её сердца
Оценить:

5

Полная версия:

За кулисами её сердца

Я не удержалась и коснулась руки мужчины своей. Легонько провела кончикам пальца от начала фаланги большого пальца до запястья. Внутри мне рвали грудь одновременно страх и победное торжество. Я коснулась того, о ком мечтала всю эту неделю. Того, кто впервые в жизни серьёзно обратил моё внимание на себя. Того, в кого я начинала потихоньку влюбляться.

Удивительно, но Егор Дмитриевич меня не остановил. Он выжидающе смотрел на то, что я делаю, а когда я мягко одёрнула руку, он слегка хмыкнул и произнёс:

– Увидимся на следующем занятии, Пелагея, – убрал руку и спокойным шагом покинул аудиторию.

У меня дрогнули колени. Я только кивнула. Боялась, что, если скажу хоть слово, то пропаду.

Через пару мгновений я тоже вышла из аудитории и остановилась в коридоре, где толпились одногруппники. Боже, лучше бы они не стояли здесь, наверняка подметили мою бледность и бегающий взгляд...

– Пелагея, что он сказал? – спросил кто-то.

– Ничего особенного, пару напутствий, – буркнула я.

– А ты не втюрилась в него? Ты как будто сама не своя...

– Прекратите болтать! – я перешла на шипение. – Вы знаете, как я отношусь к влюблённостям! – да, одногруппники знали, что я никого не впускаю в своё сердце. Только учёба и мечты о будущем.

– Ну, да, Пелагея Неприступная, – пошутил кто-то из парней.

– Рот закрой: ты просто злишься, что я тебя отшила год назад.

Одногруппники загоготали, и мы все вместе побрели на следующую пару. Я старательно изображала равнодушие к Егору Дмитриевичу, а на самом деле моё сердце уже во всю билось в ожидании новой встречи. Мне даже уже не было тревожно, просто было страшно и сладко одновременно.

Глава 3. Пусть сегодняшний спектакль подарит мне чудо!


Я уже два дня ждала ответа на сообщение «Когда поедем в глэмпинг?». Егор мог не отвечать неделями и делать вид, что меня не знает, хотя я требовала иного. А потом он вдруг появлялся весь такой добрый и отзывчивый, признавался в любви, проводил со мной сколько-то времени и снова пропадал. А мог и не пропадать и нормально общаться. Это всё было непредсказуемо: я никогда не знала, когда Егор снова решит пропасть, а когда будет рядом. И на таких эмоциональных качелях я качалась уже семь лет... Но от этого мужчины было невозможно уйти: он как будто чувствовал, что я хочу исчезнуть, и ещё крепче привязывал меня своими обещаниями, ласками и подарками. Такая забота подкупала, и я оставалась.

Сейчас в который раз я зарекалась больше с ним не видеться и пыталась настроиться на вечерний спектакль. Впервые в новом сезоне будем играть «Алые паруса» – чудесный мюзикл на музыку Дунаевского со слегка современным уклоном. Я играю Ассоль.

Перед прогоном я обедала в столовой. Уныло запихивала в себя пюре с сосиской.

– Привет, Полямба, – рядом со мной плюхнулся мой партнёр, Антон Корнеев, мой Грей. Высокий, коротко стриженый брюнет с проколотым носом и ухом. Всегда ходит в ярком и выражается современными словечками, за что его прозвали зумером. Да и возрастом он тоже соответствовал этому поколению.

– Просила не называть меня так, особенно перед спектаклями, где мы играем пару, – пробубнила я, – весь романтический флёр собьёшь.

С Антоном у нас была особая «партнёрская» связь: перед каждым спектаклем, где мы играли влюблённую пару, мы старались тепло общаться друг с другом, побольше обниматься, искать взгляд друг друга между репетициями в перерывах. Иногда я приносила Антону угощение, а он – мне, и мы смеялись и весело трещали, болтая ногами и съедая очередное вкусное пирожное.

Я бы смогла влюбиться в Антона, если бы у меня не было Егора, а у Антона – Киры. Самая отвратительная наша солистка и внешне, и по характеру – понятия не имею, что мой партнёр в ней нашёл, но отношения у них были крепкие.

– Прости, прости, – пробормотал Антон и дружески задел меня за руку. – Ты хмурая. У тебя ПМС, что ли?

– Не твоё дело.

– Держи, Поля, не будь букой, – парень протянул мне тарталетку с земляникой, и моё плохое настроение вмиг улетучилось.

– Ого, ты прощён! – я схватила тарталетку и вмиг откусила от неё внушительный кусочек. – Гарантирую тебе, сегодня сыграем хорошо!

***

Моё увлечение театром в семье не разделял никто. Ни мама, ни папа, ни мерзкая сестра Настя. Поэтому как только я сказала, что после школы поступлю на артистку драматического театра, родители покрутили у виска, а сестра обозвала меня «тупорылой клоунессой». Единственным человеком, кто меня поддержал, была бабушка. В молодости она мечтала стать артисткой, но родители настояли на технической специальности. Поэтому всю жизнь бабушка провела на заводе, а вот на пенсии начала исполнять свою мечту: стала организовывать спектакли и концерты в местном ДК, выступая в них сама. И, как она выразилась, чувствовала себя намного счастливее, чем в любой другой отрезок своей жизни.

Вера бабушки была моим маяком в беспросветной тьме родительского равнодушия. Я никогда не забуду её вкрадчивый голос, тёплые руки на моих руках в момент, когда все от меня отвернулись. Она даже оплатила мою учёбу в театральном, ведь на бюджет у меня не получилось поступить, только на платное отделение. Так я и отучилась четыре года: часто оставалась у бабушки, потому что она жила рядом с театральным, дома появлялась редко, что ещё больше внесло раскол в наши с родителями отношения. Но бабушка так и не увидела моего дебюта на большой сцене: она умерла, когда я была на третьем курсе. Это был самый депрессивный год в моей жизни... Я больше не улыбалась, учиться стала хуже и только любовь Егора, который неожиданно пришёл на помощь, стала спасением для меня. Это было единственное время, когда он заходил ко мне чуть ли не каждый день в течение полугода. Заботился обо мне, помогая убраться и приготовить еду, присылал подарки, учил мастерству и дарил мне умопомрачительную любовь в постели и вне её. Тогда я уверила себя, что точно не ошиблась в своём выборе. Но потом Егор неожиданно охладел, и сказка закончилась. А потом вновь повторилась, когда я получила в наследство от бабушки квартиру и деньги. Егор за свой счёт сделал мне ремонт, а деньги я внесла за учёбу в театральном за четвёртый курс. Так завещала бабушка.

Мечта быть драматической актрисой становилась ближе: с каждым занятием, с каждым синяком от падений на сцене, с каждым растрёпанным блокнотом, испещрённым репликами и стрелками. Я училась на четвёртом курсе, и мои дни складывались в длинную ленту репетиций, проб и тихих побед. По утрам я разминала голос: шептала в пустой аудитории скороговорки, тянула гласные, пробовала дыхание так, чтобы фраза ложилась мягко. Затем мы расходились по классам: то отрабатывали пластику, то раскладывали сцены по мизансценам, то искали у текста ту самую подводную течь, которая помогает не говорить, а жить на сцене.

Я читала пьесы в очередях и в столовой, делала закладки в потрёпанных томиках, вырывала из них «ключи» к интонациям, взглядам и паузам. Училась слушать партнёра: не перебивать его, а дышать вместе с ним, ловить малейший шорох в глазах, угадывать, где наш общий нерв. Мы падали и вставали, нащупывали исходные обстоятельства, смеялись и злились, когда сцена не вставала на ноги, и праздновали, когда вдруг – щёлк! – и всё оказывалось живым.

Вечерами я оставалась в полутёмном зале и репетировала монологи. Я училась ошибаться на людях и не бояться этого: забыть текст, потерять опору, пропустить отметку света и всё равно дойти до конца, удерживая тонкую нить, натянутую между мной и зрителем. Я таскала на себе костюмы и реквизит, писала в блокноте «работать над концовкой», «верить в ставку», «меньше жалости – больше правды», подшивала подолы и шнуровала корсеты, чтобы выглядеть на сцене идеально.

Мой четвёртый курс был временем сборов: я завела дружбу с артистами театра драмы, деканша уже заранее рекомендовала меня худруку и директору театра. Нарастало напряжение, мечта действительно становилась ближе: не как дальняя звезда, а как тёплая ладонь, к которой я протягивала свою – раз и навсегда.

Но в театр драмы я так и не попала... Зато стала артисткой театра мюзикла и оперетты. Прямо на четвёртом курсе института.

***

Я вышла на пока ещё пустую сцену, где монтажники закрепляли последнюю часть декорации к «Алым парусам». В воздухе пахло пылью, краской и чем-то неуловимо праздничным – так всегда пахнет за несколько часов до спектакля.

На запястье у меня был повязан бордовый платок с золотой бахромой – в цвет занавеса, подарок бабушки, мой оберег и символ любви и преданности театру. Я всегда надевала его перед спектаклем, и каждый раз верила: всё пройдёт, как нужно. Я буду честной со зрителем, буду живой и отдам всё, что у меня есть. Так оно и происходило.

Из оркестровой ямы доносились обрывки репетиции: пианист увлечённо пробегал пальцами по клавишам, а флейтистка выводила тонкую, светлую мелодию. Я улыбнулась. Эта мелодия похожа на солнечный луч. Она как будто заставляет верить в чудо, в любовь, в надежду. Да даже в то, что счастье всё-таки существует, даже если в обычной жизни его пока слишком мало.

Я опустилась на колени и осторожно прислонила платок к сцене, а затем накрыла его ладонью и закрыла глаза. Сцена живая. Она дышит, помнит, слушает. А ещё, она исполняет желания. Конечно, редко, но метко. И я хочу, чтобы в этот раз было метко.

– Прошу тебя, – едва слышно прошептала я, – пусть сегодняшний спектакль подарит мне чудо. Пусть он будет особенным. Пусть после него что-то изменится. Пусть в моей жизни наконец появится свет.

Сцена молчала.

За моей спиной всё так же щёлкал крепёж декораций, коротко переговаривались рабочие, а из оркестровой ямы звучала негромкая музыка. Внешне ничего не поменялось. Но всё же в следующую секунду я почувствовала под ладонью мягкое, едва уловимое тепло – такое бережное... Сцена услышала меня и коснулась в ответ!

Конечно, может, это было моё воображение, а может, дерево сохранило тепло, нагретое прожекторами. Но мне было всё равно: отчаявшемуся человеку достаточно одного крошечного знака, чтобы поверить в чудо.

Я медленно поднялась, снова повязывая на запястье бабушкин платок, и гордо улыбнулась.

Сегодня всё будет не так, как всегда. Сегодня сцена меня услышала.

Глава 4. На крыльях алых парусов


– Так круто, что мы помирились, Стас, – Карина миролюбиво растянулась на моём плече после бурного занятия любовью. Чёрные блестящие волосы веером разлились по подушке.

– Да, – пробубнил я и ласково провёл ладонью по её плечу. Девушка тут же расплылась в улыбке и поудобнее устроилась на моём плече, не забыв игриво скользнуть кончиками пальцев по моему прессу.

Да, мы снова помирились. Мы с Кариной встречались уже полтора года, но последние месяцы всё чаще ссорились. То я уделял ей слишком мало внимания, пропадая на работе в куче алгоритмов и таблиц, то у неё были скачки настроения и завалы на учёбе, то вообще обстоятельства складывались так, что родители звали меня в гости, а Карина в упор не хотела ехать. Казалось, мир нарочно подкидывал нам поводы для ссор. И я, кажется, уже незаметно перешёл от пункта «я люблю тебя, и готов потерпеть ещё немного» до «наверное, нам нужно расстаться».

По опыту я знал: если ссор много, и никто не хочет работать над отношениями, то долго они не протянут. А из нас двоих работать не хотел никто. Не знаю, как Карина, но у меня давно не было ни сил, ни особого желания... Но пока мы оставляли всё как есть.

– Может, сходим куда-нибудь сегодня? – Карина приподнялась и заинтересованно блеснула на меня глазами.

– Куда ты хочешь? – вздохнул я.

– В ресторан?

– Недавно там были.

– Тогда в музей восемнадцать плюс? Два дня назад всего открылся. Может, что-нибудь узнаем нового для нас? – девушка игриво подмигнула.

– Нет.

– Да что ты хочешь, Стас? – Карина вскочила и обидчиво надула и без того пухлые губы. Обнажённую грудь она прикрыла руками, сложив их на груди в сердитом жесте. Жаль. Хотелось хоть мельком ещё раз на неё полюбоваться.

– Я хочу лежать в постели до вечера, смотреть фильмы и потом снова трахнуть тебя, – протянул я, натягивая одеяло до подбородка и поворачиваясь на бок.

Повисла пауза.

– Не любишь меня? – с подозрением спросила Карина.

– Люблю, – ответил я, хотя это была скорее ложь, чем правда.

– Ладно, малыш... тогда ради меня сходим куда-нибудь сегодня. У меня есть ещё вариант, – Карина соскочила с кровати, начала рыться где-то в сумке у стены, что-то нашла, вернулась и, запрыгнув обратно в постель, сунула под нос какие-то бумажки.

– Билеты в театр? – буркнул я.

– Да! Мать достала. Говорит, что на этот спектакль билеты быстро раскупают, но она нам купила.

Я прочитал название. Мюзикл «Алые паруса». О, боже...

– Я на такую муть не пойду, – отодвинул билеты от лица, – мне лет-то сколько, Карина? Я что, школьник?

– Так тут шестнадцать плюс ограничение.

– Мне всё равно.

– Как ты достал! – Карина пихнула меня в плечо и пошла одеваться. – Я уйду от тебя, ты, занудливый задрот! Теперь уже навсегда!

Голова начинала трещать от её истерик. Может, просто сделать то, что она хочет, и не усложнять?

– Всё, зайка, не нуди, иди сюда, – я повернулся, застав Карину за тем, как она натягивала трусики, и ласково усмехнулся, проведя взглядом по её подтянутой фигуре. Может, нам удастся хоть как-то восстановить отношения? Не хотелось бы расставаться с такой сексуальной девушкой, я не «наелся» ею.

Карина закатила глаза, но всё равно вернулась ко мне и легла в объятия. И лицо озарила милая, по-детски довольная улыбка.

– До спектакля три часа, – проворковала она, – может, мы успеем ещё раз?

– Давай после, – я чмокнул девушку в кончик носа и потянулся за трусами. –Сейчас хотелось бы заскочить куда-нибудь поесть, .


***

За двадцать три года я был в театре всего пару раз: с классом на кукольном спектакле и на скучной опере вместе с мамой и её коллегами. В обоих случаях театр меня не впечатлил. Все эти тяжёлые портьеры, кривляния взрослых людей на сцене, разговоры о высоком – не моя стихия. Моя стихия – это коды и алгоритмы, бесконечные переписки и кофе на бегу, электро-рок в наушниках и постоянное ощущение, что я куда-то не успеваю. А здесь время тянется медленно, будто застыло.

Я вошёл в театральный зал с Кариной под руку. Мне сразу же стало неловко среди кресел из красного бархата и медового света люстр. Нет, это точно не моё.

Мы сели на свои места, прямо в первом ряду. Я откинулся на спинку и мельком заглянул в программку. «Алые паруса». Что я про них знаю? Что-то про море, мечту и девушку Ассоль. Ничего такого, что могло бы задеть меня всерьёз.

Свет медленно начал гаснуть, а в зале стало так тихо, будто несколько сотен человек одновременно перестали дышать. Оркестр взял первые ноты – мягкие, слегка торжественные, будто издалека действительно шёл ветер с солёной водой. На сцене стал оживать какой-то другой мир: деревянные мостки, влажный отблеск волн, туманная синева горизонта. Спектакль начался.

Я мысленно себя настроил – главное не заснуть. Представлю, что на работе: буду отмечать детали и оценивать, что сделано идеально, а что нет.

Сначала вышел какой-то мужик с тростью, похожий на Джонни Деппа, спел песню под танец балета. Затем на сцену высыпала куча «пьяниц» с бутылками, которые загоготали загоготали хором про пену и воду. Хм, современно и вроде бы интересно.

Так прошло минут двадцать спектакля. Удивительно, но это не было скучно! И всё же пока это оставалось просто хорошим, талантливым представлением.

Но когда маленькая артистка, играющая юную Ассоль, убежала за кулисы, а вместо неё вышла уже «подросшая» Ассоль, я начисто забыл, что нахожусь в театре.

Я не сразу понял, что именно произошло. В какой-то момент просто стал смотреть только на неё, хотя до этого мой взгляд скользил по всему: по декорациям, свету, массовке. А тут всё остальное будто исчезло...

Девушка, исполнявшая роль взрослой Ассоль, появилась легко, почти невесомо, словно и правда принадлежала не залу, не сцене, а воздуху между морем и небом. На ней было простое светлое платье, пепельные волосы мягко падали на плечи, и в ней не было театральной наигранности, той выученной красивости, которая была у других актёров этого спектакля. Эта девушка была живая.

Она повернула голову к воображаемому морю, и мне показалось, что в этом движении было столько тихой веры, что я вдруг почувствовал нелепое, почти детское желание тоже посмотреть туда же: в ту точку, где не было ничего, кроме декорации и света, – просто потому, что, если она смотрела туда так, значит, там действительно могло быть чудо.

А девушка, тем временем, запела:


Я построю маяк до неба,

Я на небе зажгу звезду,

Чтоб кем бы ты ни был

И где бы ты ни был,

Ты знал, что тебя я жду...


Голос у неё оказался не громким и не резким, в нём было что-то такое, от чего хотелось замолчать, чтобы не спугнуть. Светлый, тёплый, с едва уловимой хрипотцой на низких нотах, он не просто звучал – он будто проходил сквозь меня.

Я сидел, не шевелясь. И вдруг с удивлением осознал, что смотрю не на героиню спектакля, не на Ассоль, а на девушку, которая играет Ассоль так, будто она сама когда-то слишком долго ждала чего-то невозможного и теперь знает цену надежде.

Я подался чуть вперёд. Наверное, именно это и поразило меня сильнее всего.

Не красота – хотя она, конечно, была красива. В её лице было что-то настоящее: чуть слишком открытый взгляд, тонкая шея, трогательная линия плеч, улыбка, которая рождалась не в губах, а где-то глубже, будто сначала освещала её изнутри и только потом касалась лица. Нет, дело было не в этом. Дело было в том, что она верила.

На сцене, перед полным залом взрослых, ироничных, уставших людей, она верила в свою Ассоль так, словно ожидание чуда не было слабостью. Словно верность мечте не делала человека смешным. Словно можно прожить целую жизнь, не ожесточившись.

Я неожиданно почувствовал, как внутри у меня что-то болезненно, почти сладко сжалось.

«Не влюбляются же так, – ошарашенно подумал я. – Не за секунду и не в девушку, которую видишь впервые в жизни. И явно не в ту, что стоит от тебя в десяти метрах, под софитами, и даже не знает, что ты существуешь».

Я перестал следить за сюжетом. Вернее, следил, но через неё. Любая сцена приобретала смысл только потому, что в ней была она. Когда она смеялась, уголки моих губ сами поднимались вверх. Когда в её голосе появлялась печаль, мне казалось, будто в зале становится холоднее. А когда она смотрела вдаль –так, словно видела за горизонтом что-то одно ей ведомое, – у меня возникало странное чувство, что вся моя прежняя жизнь была слишком быстрой и слишком пустой, и только сейчас, в этой тишине между музыкальными фразами, я впервые услышал самого себя.

«Боже, красотка, как тебя зовут?» – почти с отчаянием подумал я.

Мне вдруг захотелось знать всё сразу: кто она, сколько лет, любит ли кофе или чай, как смеётся не на сцене, а в жизни, устаёт ли после спектаклей, собирает ли волосы в пучок за кулисами, едет ли домой одна или у неё уже есть кто-то, кто её забирает и дарит цветы после спектаклей.

Последняя мысль обожгла меня неожиданной ревностью – такой нелепой и сильной, что я едва не усмехнулся сам себе.

«Ты сошёл с ума, парень».

Хм, возможно. Но я никогда не чувствовал ничего подобного – так резко, ясно и безоговорочно. Ни к Карине, ни к какой-либо другой девушке. Никогда.

Прошло ещё двадцать минут спектакля, во время которых я продолжал наблюдать за этой девушкой. А затем занавес опустился и в зале зажёгся свет. Начался антракт.

Но я понял это не сразу, а только тогда, когда Карина начала дёргать меня за рукав рубашки.

– Чего тебе? – спросил я и посмотрел на девушку. И с ужасом осознал: она мне неинтересна. Совсем. Я больше не готов был проводить с ней время ни после театра, ни когда-либо ещё. Будто симпатия к незнакомой артистке пролила свет на мои нынешние отношения, которые и так уже почти развалились, и тогда я впервые ясно понял, что хочу уйти.

– Пойдём в буфет, – промурлыкала Карина. – Я хочу немного вина и мороженого.

Я чуть не закатил глаза прямо при ней. У меня уже был другой план, и Карина в него не входила. Но нужно было чем-то её занять. Блин, придётся сыграть перед ней хорошего парня...

– Зайка, давай ты пойдёшь в буфет, а я подойду чуть позже, окей? – предложил я, ласково беря её руки в свои.

– А ты куда?

– Я быстро в туалет, и присоединюсь к тебе. Возьми мне чай с какой-нибудь пироженкой.

– Ну, хорошо, – озадаченно протянула она.

Мы вместе встали с кресел, вышли в фойе и направились в разные стороны: она в буфет, я в туалет. Но у двери, где была нарисована фигурка мужчины, я свернул в гардероб, забрал своё пальто и вышел на улицу.

Погода благоволила: тёплые осенние сумерки уже укрыли город. Воздух был почти летним, тёплым, но в нём пахло дождём, которого ещё не было.

Я прошёл несколько шагов вдоль улицы, активно ища глазами цветочный киоск. К счастью, он оказался совсем недалеко от театра.

– Пятнадцать белых роз, – выпалил я с порога, глядя на флориста.

Через пять минут я, как заколдованный, уже шёл обратно с букетом для прекрасной незнакомки. В мыслях я просчитывал, как мне незаметно пройти мимо Карины и передать цветы контролёрам, которые наверняка могли пройти за кулисы. Чёрт, сам от себя в шоке: никогда не делал резких, импульсивных поступков ради девушек...

На входе почти никого не было, так что я быстро подловил пожилого контролёра, всучил ему букет и спросил:

– Передадите букет девушке, играющей Ассоль? Как, кстати, её зовут?

Мужчина пробежал глазами по букету, явно прикидывая, сколько он стоит, а потом поднял на меня глаза и добродушно улыбнулся.

– Её зовут Пелагея Малинина. Приходите также посмотреть на неё в «Служебном романе», в «Собаке на сене» – эти спектакли будут на днях. А через пару недель у нас премьера «Капитанской дочки» с ней в главной роли.

Пелагея. Значит, Поля.

– Я приду, – пообещал я, хотя даже не знал, смогу ли.

Прозвенел второй звонок. Плохо: с Кариной я уже точно не успею в буфете посидеть – а это значит, мы опять поссоримся. Ну и ладно: быстрее расстанемся, давно пора.

Я хмыкнул и вернулся на своё место.


***


Финал приближался: музыка нарастала, сцена наполнялась светом, и Пелагея в ореоле софитов казалась ещё красивее, изящнее, светлее. Я уже подробно успел «оценить» её блестящие глаза и миловидные губы. Интересно, как она целуется? Ласково и мягко, как кошечка, или резко и порывисто, как тигрица? Эти мысли расползались по голове, как тёплый дым, рождая фантазии которыми я с большим удовольствием начинал упиваться.

И вот, появились алые паруса – яркие, вспыхнувшие над сценой, как чья-то сбывшаяся мечта. Лицо Пелагеи вмиг озарилось алым светом, а глаза – тихим, почти святым счастьем. Мне даже показалось, что она не играет, а проживает. Всё, я пропал навсегда...

Пелагея нежно, едва шевеля губами призналась в любви Грею – молодому высокому мужчине, с которым я тут же представил её вместе в реальной жизни, и от этого невольно нахмурился.

Стоп. Это не точно, Стас, давай верить фактам, а не накручивать себя тупыми фантазиями. Ты сидишь в первом ряду, а она – на сцене, между вами десять метров и куча декораций, а ты уже ревнуешь? Достоверно же неизвестно, с ним она, не с ним или вообще ни с кем... А если она ни с кем не встречается, я тогда точно сорву джекпот!

После финальной песни занавес стал медленно закрываться под шквал аплодисментов. Люди вокруг встали, кто-то кричал «Браво!», оркестр ещё держал последнюю ноту, а я сидел, вцепившись в подлокотник, чувствуя, как гулко бьётся сердце.

Потом я всё-таки поднялся вместе со всеми, хлопал, не сводя глаз со сцены, когда артисты выходили на поклоны. Пелагея появилась одной из последних – уже не Ассоль, а актриса: уставшая, счастливая, с лёгким румянцем на щеках и живой улыбкой. А когда ей вынесли мой букет, она зарделась ещё больше и поклонилась залу, как бы благодаря за цветы.

Мне хотелось помахать девушке в ответ, подать знак, что это мои цветы, но рядом сидела злющая Карина, которая уже готова была взорваться из-за моего поступка в антракте. Поэтому я просто стоял и улыбался, как идиот.

– Пелагея, – одними губами произнёс я, как бы пробуя её имя на вкус. Интересно, можно ли настолько сильно привязаться к нескольким буквам? Видимо, можно...

bannerbanner