Театр подарил мне тебя

После завтрака я смотрела фото и видео с Севой, которые вчера прислал Мир. В садике разучивали новый танец, и малыш его успешно демонстрировал на камеру. Мой зеленоглазый блондинчик, уже такой большой… А ощущение, что только вчера его выложили мне на живот, где он активно ёрзал и рефлекторно высовывал язык. Сегодня Сева говорит уже очень чётко, на завтрак он любит мягкие вафли с бананом и шоколадной пастой, а по вечерам плещется в ванной вместе с игрушечными роботами. Обожаю его! Мир в нём тоже души не чает.

До обеда я расхаживала ногу, делала массаж лица камнем гуаша и читала книгу – муж привёз мне «Грозовой перевал». Вроде, пока всё очень хорошо.

– Светлова, к вам посетитель, – к нам зашла дежурная медсестра. Я уже почти уснула.

– Какой? – удивилась я. – Я никого не жду.

– Какой-то мужчина.

– Мир?

– Понятия не имею. Идите и посмотрите. Только берегите ногу.

Я с ворчаниями поднялась с кровати и поковыляла в сторону коридора. Мир никогда не появлялся без предупреждения. Или это папа? Не знаю…

В коридоре, на стареньком кожаном диване, сидел Родион Ольшанский. Футболка плотно обтягивала его красивые широкие плечи. В руках мужчина держал девять розовых роз.

Ах, да, я и забыла, что он должен прийти! Сейчас будет весело…

Завидев меня, Родион встал и посмотрел во все глаза. И я вот не поняла, виноватый у него взгляд или испуганный. Вроде, актёр, а эмоцию показать правильно не может.

– Чё надо? – бесцеремонно спросила я.

– Я хотел ещё раз извиниться…

– Ты в курсе, что мне тут почти неделю лежать? Ты в курсе, что сейчас я долго не увижу сына? А сколько займёт восстановление – я хрен знает. После стационара мне нужно наблюдаться у невролога, стоять в этих грёбаных очередях в бесплатных поликлиниках. Я хотела на работу после декрета вернуться, подать документы в магистратуру, а теперь что я могу? Нихера я не могу! А ты будешь танцевать в этом своём театре, тискаться со своей истеричной женой и в ус не дуть о чужой беде! Я подам на тебя в суд и сдеру с тебя три шкуры, Ольшанский!

Да, я бываю очень злая. Я почти не даю поблажек тем, кто виновен – не хочу мазать сопли. Если человек виноват, он должен ответить по всей строгости.

Родион побледнел и поджал губы. Неохотно опустил цветы, как бы думая, что я теперь их не возьму. Никогда его не видела таким. Всегда уверенный, невозмутимый, а тут был похож на щенка, которого ткнули носом в лужу.

– Я готов ответить по закону, я никуда не ухожу, – грустно выдохнул он. – Только дай сделать поправку в твоём спиче: я не собираюсь тискаться со своей женой.

– А что вдруг?

– Она… её больше нет.

– Она умерла?.. – так, ситуация становилась непредсказуемой – я почти была готова взять свои слова обратно.

– Она сбежала, бросила меня.

– Чего? – не могу поверить своим ушам! Лиза рассказывала, что Маша и Родион жили чуть ли не в симбиозе, а, в итоге, она просто так избавилась от него?..

– Да, Анита, так бывает, это жизнь, – важным тоном ответил мужчина.

– В смысле? К чему такой тон? – я опять начинала закипать. – Ты думаешь, ты один такой особенный, которого бросают, а я – малолетка тупая, которая ничего не сечёт в этой жизни? Знаешь, сколько мне лет Родион и какие у меня проблемы?

– Двадцать… три? – он наивно похлопал глазами.

– По-твоему, мне было четырнадцать, когда я брала интервью у твоей жены? Это было девять лет назад! – думаю, я покраснела от ярости. – Мне двадцать восемь недавно исполнилось. И да, не ты один у нас разведёнка: если бы ты на меня не наехал, я бы сегодня уже в суде разводилась бы. Ещё один план, который ты мне испортил, – я выхватила розы из его рук. – В следующий раз приноси фрукты. Тайские! Драгонфрукт, манго, папайю. Цветами сыт не будешь!

Я развернулась как бы на каблуках и пошла в палату. Чувства были смешанные! Ощущение добра и заботы и одновременно чего-то грязного, что на меня пытались навесить. Поставить на место, сказать, что я ничего в этой жизни не понимаю – фу, позор! Никогда нельзя говорить человеку, что он что-то не понимает в силу возраста. А вдруг, понимает? И даже больше, чем вы думаете.

Цветы, в итоге, я бережно поставила вазу. Даже не знаю, зачем я их взяла – видимо, сказалось то, что мне давно никто не дарил цветы… Соседкам рассказала, что развожусь. Они начали спрашивать, муж это хочет меня вернуть или новый ухажёр пришёл пороги обивать. Я мрачно посмотрела на них. Больше мы эту тему не заводили.

Глава 4. Я виноват, а может, мне просто одиноко…

Я люблю вишню. И люблю всё с вишней – пироги, конфеты, мармелад. В ресторане я всегда заказываю брауни с вишней, если он есть в меню. Вишня всегда спасает, когда плохо. И, после того как я съем что-то с вишней, дела начинают идти в гору…

Моё детство прошло в Краснодаре. Тёплый край, морской воздух, уйма урожая каждый год. Меня воспитывали мама, бабушка и дед. Отец жил отдельно, неподалёку, родители рано расстались из-за его алкоголизма. Потом мама хотела с ним сойтись и забеременела снова. Так появилась моя младшая сестра. А до её рождения, в разгар девяностых, мы выживали только благодаря вишне…

Бабушка и дедушка держали пять соток, где выращивали овощи, цветы и ягоды. У них было две яблони, одно инжирное дерево, кусты смородины, малины и крыжовника, несколько грядок с картошкой, морковкой, зеленью и клубникой. Но их гордостью было три вишнёвых дерева, которые плодоносили каждый год. На этих деревьях росла крупная, почти с кулачок младенца вишня. Сладкая – до одури. Эта вишня и прокормила нас в девяностые… Когда маме задерживали зарплату месяцами, мы продавали урожай. А особенно, все любили вишню – весь район брал ягоды у нас, даже воры в законе. На эти деньги мы покупали продукты и одежду мне на весь год. Пока в школе многие донашивали то, из чего выросли, или то, что их матери наспех сшили из старых тряпок.

Поэтому вишня была в моей жизни не просто ягодой, а хранительницей благополучия. А дальше, она стала воспоминанием о доме. О тех, кого со мной уже не было рядом… Дедушка играл на аккордеоне и приучал меня к музыке с самого рождения. А когда мне исполнилось три, он стал приучать меня к труду. В этом возрасте я уже вовсю работал в саду: выдёргивал вредную траву вокруг клубники, обрывал зелёный лук и гордо нёс его за стол в дачном домике.

Позже я стал выступать вместе с дедушкой в местном ДК. Мне было уже семь, и я неплохо пел русские народные песни и кое-какую попсу. Тогда меня даже отдали в музыкалку на класс фортепиано. Потом в моей жизни появились театральные кружки. Педагоги считали меня алмазом, который нужно хорошо огранить. Я и сам видел, что музыка и актёрство даются мне хорошо. Мне нравилось удивлять людей, нравилось показывать себя через музыку и театр. Я столько внимания получал! И, главное, чувствовал себя на своём месте.

Дома меня всегда поддерживали. Все были ко мне добры, зло я видел только со стороны отца-алкоголика. Он, бывало, ломился к нам в квартиру и требовал меня. «Родя, Родька!» – всегда кричал он в пьяном угаре. Поэтому никто никогда не зовёт меня сокращённо. Я всем сказал: для всех я Родион, и точка. Не хочу вспоминать отца.

Сейчас, когда я попал в череду неудач, я заедал всё вишней. Вчера – вишнёвым мармеладом, сегодня – конфетами с вишнёвым вареньем. Я вышел от Аниты и съел одну. Меня трясло. И я не мог понять, почему: то ли со мной всегда разговаривали хорошо, и я отвык от плохого обращения, то ли я просто переживал о предстоящем разводе. Или от того, что мне попался человек с похожей ситуацией, и я понял, что не один в своей беде…

Я рефлекторно проверил мессенджеры и соцсети. Ни одной весточки от Маши. Я всё ещё в чёрных списках. Ну, что я сделал не так?..

***

К сожалению, в моей жизни совсем не было настоящих верных друзей. Я со всеми ними расстался, как только начал встречаться с Машей. Да, я был слишком погружён в неё: тонкая, стройная, заводная красотка с внешностью модели. Редко можно встретить настолько красивую певицу. И я её встретил, поэтому цеплялся за неё как ненормальный, а она – за меня. И мы никого не хотели пускать в наше маленькое уютное гнездо. Сейчас я смотрю на всё это и понимаю, как ошибался…

Маша ненавидела Аниту из-за статьи, которую маленькая журналистка написала про неё. Я читал статью, но так и не понял, почему Маша взъелась. Она вообще часто въедалась за какую-то ерунду, и остановить её потом было сложно…

– Да что эта малолетка о себе возомнила? – цедила Маша, тыча мне в лицо газетой с этой злосчастной статьёй. – Я что, бездарность, Родион? Я с семи лет не вылазила из музыкалок, потом – колледж, затем четыре года в консерве и работа в одном из лучших оперных страны! Да я лучшая была среди сопрано! Я всю жизнь херачу как лошадь, а мне тут малолетки пишут такую дичь! Ну, я не права что ли?

– Слушай, да не переживай ты, – я обнял жену за талию и притянул к себе. – Ты самая красивая, самая талантливая, твой голос – самый лучший! А эта девочка… ну, пусть она пишет.

– Защищаешь её? Хочешь её что ли? – Маша попыталась вырваться из моих объятий, но я её удержал.

– Да ты что говоришь такое, Машка! Она же маленькая, меня такие не интересуют, – я ласково щёлкнул её по носу. Иногда лучший способ успокоить женщину – это разрядить обстановку.

– Она, кстати, кое-что мерзкое сказала и о твоей игре.

– И чем же я ей не угодил? – я не слушала и не читал негативные отзывы зрителей о себе. Хотелось верить, что я делаю всё хорошо. Поэтому я и ценил поклонниц: они всегда говорили то, что я хотел услышать.

– Ну, например, она сказала, что ты слишком переигрываешь в мюзикле Сондхайма.

– Ты что, Волк – одна из моих самых любимых ролей!

– А ещё ты так себе Грей…

– Я?! – я, наверное, покраснел как рак. – Да меня сам Дунаевский отметил!

– Ну, вот. Я считаю тебя самым идеальным, ты работаешь хорошо! Ты – уровень Москвы, а не нашего города, – Маша обняла меня и сексуально выгнулась назад. – А ещё, трахаешься ты классно.

– Слушай, может, я ей просто нравлюсь, поэтому она меня критикует? – я всерьёз задумался о том, что негатив от человека может означать либо симпатию, либо слабоумие. Маленькая журналистка вряд ли была глупой.

– Тогда мне точно стоит её ненавидеть, – заключила Маша и потянула меня в постель.

А потом я сделал то, за что мне было стыдно до сих пор: подкатил к этой девочке. Восемнадцать или девятнадцать ей было – не знаю, что на меня нашло. Наверное, ярость за её критику. А ещё я глянул её профиль в соцсетях. Выглядела она симпатично: светловолосая, утончённая, юная. Наверное, у нас что-то получилось бы, будь я её возраста. Но я любил Машу. Из смеси обожания и ярости, я написал Аните абсолютную пошлятину. Она вежливо меня послала. Надеюсь, она это не помнит, иначе позор мне!

Из воспоминаний меня вытащило неожиданное сообщение:

«Род, твою Машу возьмут в оперный, будет с нового сезона Царицу Ночи петь, это она в вк сейчас выложила», – написала Алёна.

Я чуть не разбил телефон о ступени. И наверняка бы сделал это, если бы не сообщение от Лары – поклонницы, которая ведёт мои группы в соцсетях.

«Привет, Родион! Подскажи своё расписание на следующую неделю. Девочки спрашивают, хотят билеты на тебя покупать», – написала она.

Поклонницы меня успокаивают. С ними можно пообщаться, поулыбаться, с красивыми девчонками – пофлиртовать. Но в близкие отношения – никогда! Я не могу переходить эту грань, поклонницы это знают. И знают, что я женат на самой красивой в своей жизни певице. В общем, я им безумно благодарен за внимание и уважение к моим границам.

– Мужчина, вам сколько драгонфрукта взвесить? – спрашивает меня продавец в магазине тайских фруктов.

– Кило драгонфрукта, кило манго и столько же папайи, – бросил я. Да, я иду завтра к Аните. Я виноват, а может, мне просто одиноко…

***

«Ты в курсе, что Маша и Родион расстались?», – настрочила я Лизе сообщение.

«Да, не успела тебе рассказать», – ответила подруга.

«Я что, в параллельной реальности? Мы с Тамарой ходим парой, мы с Тамарой – санитары – это же про них».

«Мы сами все в шоке… А он приходил, да?».

«Я думала, я его убью…».

«Да не переживай, выплатит тебе компенсацию, и ты его больше не увидишь. Только теперь на сцене».

Я недовольно поморщилась. Почему мне не нравятся Лизины слова? Что-то в них есть такое колкое, как будто… как будто я против них. У Родиона вполне добрый и мягкий взгляд, не острый, как у моего Мира… Да, ну, что за бред! Он же меня изувечил! Я не могу к нему относиться хорошо.

Я перевернулась на бок и попыталась уйти в ночь. Луна сегодня была очень яркая. Как будто благословляла на что-то запретное.

Этой ночью мне снился Родион. Будто бы я подхожу к нему вплотную, расстёгиваю ремень, при этом ловя его одобрительно хищный взгляд, встаю на колени и спускаю с него джинсы. Дальше не помню – и слава Богу. А на следующий день ко мне опять зашла дежурная медсестра с тем же объявлением:

– Светлова, к вам пришёл какой-то мужчина.

Глава 5. Ещё фруктов?

– Здрасьте, забор покрасьте! – язвительно поприветствовала меня Анита и сложила руки на груди. Вчера она была в сорочке и тонком халате, без лифчика. Я всегда замечаю такие вещи. А сегодня она в штанах и майке. Слава богу, в лифчике, иначе мысли увели бы меня в другую сторону. – Чё пришёл?

– Здравствуй, Анита, – поздоровался я. – Есть разговор.

– Не, не, с тобой мы только в суде теперь встретимся, Родион, – она насупилась, но почему-то не уходила.

– Блин, да что ж ты такая несговорчивая? Я пришёл к тебе с миром, а ты меня вечно посылаешь… Мне очень жаль. Я извинился. Что мне сделать? Встать на колени?

– Не нужны мне твои колени, – девушка покраснела.

– Хорошо, давай пройдёмся просто. У меня кое-что есть для тебя, – я показал пакет с тайскими фруктами. – Купил, что ты сказала. Но надо кое-что обсудить.

От фруктов глаза Аниты загорелись. Вот так всё было просто?

– Ладно, пошли, до ужина ещё долго, а ходить я вроде могу. Но ты мне всё равно помоги.

– Конечно.

Она ходила неплохо для человека с ушибом бедра, но всё же я помог ей спуститься с лестницы. Анита осторожно опёрлась о мою руку и стала спускаться. Странно, вроде лето, а руки у неё холодные. И очень маленькие, не как у взрослой женщины.

Мы молча спустились во двор больницы. Сегодня был классический июньский день – тепло и свежо. Солнце держалось ещё высоко, небо бороздили перистые облака, цвели бархатцы в клумбах, летали белые бабочки и изумрудные майские жуки. Мы сели на первую скамейку во дворе. Вокруг гуляли пациенты с их посетителями.

Лицо маленькой журналистки было спокойным как озёрная гладь в безветренную погоду. Она смотрела куда-то вдаль и избегала моего взгляда.

– В моей жизни сейчас творится дурдом, я часто стал тупить, – сообщил я. – Поэтому сейчас скажу тебе то, что должен был сказать раньше: я тебе всё оплачу. Такси, невролога, моральную компенсацию. Только скажи, сколько. Через суд мы будем долго всё решать, а так я дам тебе денег, и мы мирно разойдёмся. Идёт?

Анита посмотрела на меня как-то потерянно. Я впервые видел её такой. Куда пропал весь пыл? О чём она думает сейчас?

– Я не знаю, посмотрим, – ответила она.

– В смысле? Как это посмотрим?

– Родион, что ты от меня хочешь? Ты приходишь и давишь на меня, подкупаешь фруктами. Мне надо подумать, – она ненавязчиво смахнула прядь с лица, обнажив шею.

– Так, ты же сама попросила фрукты! – я начинал вскипать. Я не понимал, что этой девушке от меня надо. Даже с Машей таких проблем никогда не было, а она тот ещё абьюзер!

– У меня диссонанс от тебя, Родион, отстань, а.

– Ужас, какая ты странная! – фыркнул я и в упор посмотрел на Аниту. – Подожди, какой диссонанс ещё?

– Ну, я тебя привыкла на сцене видеть. Ты такой обаятельный, такой весь в образе – Грей, Пётр Первый, Мистер Икс – кого ты там ещё играешь? А теперь ты прямо передо мной, весь такой… человечный, не глянцевый. Я немного… потеряна, что ли.

Вот тебе раз! Причём тут это? Я ей про фрукты, она мне про театр. Хотя, может, это отличный повод вставить свои пять копеек?

– Тебе же не нравится моё творчество, – заявил я. – И в «Чем дальше в лес» я плохо играю, и Грей я не такой, и – что там ещё?

– Машка меня сдала? – Анита хихикнула. – Я твоё самолюбие задела, Родион? Серьёзно? А ты не задел моё самолюбие, когда написал то сообщение? Помнишь?

И тут я был готов провалиться сквозь землю. Наверное, я очень густо покраснел. И мне впервые нечего было сказать своему собеседнику. А у Аниты ноздри раздувались. Либо она утрирует, либо это реально её задевает.

– Боже, ты помнишь… – только и произнёс я.

– Конечно, я вроде не сильно головой ударилась! Ты дурак. Тебя поэтому Маша и бросила.

А вот это уже слишком!

– Тебя, может, по этой же причине бросили, – я стиснул зубы, чтобы не заорать на неё. Невыносимая хабалка. Как такая, как она, может любить театр? У меня теперь тоже диссонанс.

Анита ничего не сказала. Отвернулась и замолчала.

Я, чтобы не взорваться, распаковал половинки драгонфрукта, достал пластиковые приборы и резко запустил ложечку в белую мякоть. Попробовал. Никогда в жизни не ел тайские фрукты. На вкус как земляника.

Вторую половинку драгонфрукта я положил к руке Аниты и воткнул чистую ложку в мякоть. Затем достал заранее купленную бутылку воды и тоже поставил рядом.

Маленькая журналистка всё ещё не поворачивалась. Я дал ей время и ничего не делал. Ел эти вкусные фрукты и залипал в телефоне, проверяя, не убрала ли Маша меня из чёрного списка. Не убрала.

Через минут пять-семь Анита развернулась, судорожно схватила фрукт и начала есть. Лицо она опустила как можно ниже к еде, волосы полностью закрывали его.

Тогда я сделал кое-что, за что мог огрести от девчонки по полной: рукой аккуратно приподнял её подбородок кверху. Она не ожидала, поэтому не сразу одёрнула голову. Я увидел, что лицо её распухло от слёз. Аниту как будто покусали пчёлы. Чёрт, запрещённый приём… слёзы.

– Отвали, – прошептала она, опустив голову.

Ненавижу, когда женщины ревут. Это отсылает меня на тридцать лет назад, когда мама рыдала из-за папы. И на двадцать лет назад – когда моя сестра Любаша рыдала из-за школьных хулиганов. Меня как током прошибает. Я сразу становлюсь и злым, и виноватым, и нежным одновременно. Ненавижу такую кучу непонятных эмоций! Начинаю чувствовать себя уязвимым.

– Не плачь, пожалуйста, – пробубнил я и слегка коснулся кисти Аниты. Она не убрала руку. – Я понимаю, что на тебя много всего свалилось, и я тоже к этому причастен, но…

– Творческий человек, а чувства не признаёшь, – бросила Анита.

– Да нет, ты что…

– А что «но»? «Но ты не плачь», получается? А тебе самому как сейчас? Когда тебя бросают, когда сердце вдребезги? Когда воздуха глотнуть нормально не можешь? Что, есть тут «но» или нет? Не бывает «но», когда речь идёт о чувствах, Родион. Кто, как не ты, должен это понимать?

Меня шандарахнуло. Наверное, она права. Я проживаю на сцене всё дерьмо. Хоть несколько дней назад я и плохо играл Петра, как мне показалось, но зал аплодировал на сцене, где Пётр умирал. По мне, это одна из мощных сцен, её тяжело прожить без должного внутреннего наполнения.

В жизни проживать горе тяжелее. А ситуация с Машей – это горе. Хочется замкнуться, спрятаться под одеяло и не вылезать навстречу самым безумным чувствам. Но чем дальше я бегу, тем тягостнее становится моя жизнь. Вот даже сейчас я не готов себе признаться, что истощён морально и физически. Что мне просто нужно плюхнуться в кровать и проспать целые сутки.

– Если бы можно было выпить, хоть чуть-чуть, но я не могу из-за таблеток, – взвыла Анита.

– А что тебя может развеселить сейчас? – спросил я.

Она посмотрела на меня. Её глаза игриво заблестели.

– Ещё фруктов?

– Конечно, – я достал всё что есть. И, конечно же, я только сейчас узнал, что косточка у манго плоская и длинная. Неправильно его разделал и запачкал все руки и белую футболку. Зато рассмешил девчонку.

Мы разговорились. В основном, на тему театра. Анита пожаловалась, что ей не хватает спектаклей о молодёжи, а я рассказал ей про новую постановку – «Служебный роман».

– Вы бы ещё «Любовь и голуби» поставили, – хохотнула она. – А ты растёшь, аж роль Самохвалова тебе дали.

– Ага, уже оглядываешься назад и понимаешь, что молодых принцев играть будешь всё реже, – я впервые позволил себе потянуться при ней. – А хочешь кофе из автомата? Хочется кофе, но кофейни в больнице нет.

– Ну, давай, – маленькая журналистка широко улыбнулась.

Я взял девушке капучино, а себе эспрессо. Дальше я рассказал ей, как актёры репетируют партии дома и соседи уже понимающе кивают на это всё. Как нужно отдыхать и восстанавливаться после сложного спектакля. Да, я иногда молчу и пью чай с мёдом. Мёд я, кстати, беру только на ярмарках, в магазине продают дерьмо. Рассказал, как кто-то легко может закрутить роман с партнёром, а кто-то – отлично разделяет работу и реальную жизнь. Как в отпуске мы все закидываем ноги в потолок и совсем не поём целый месяц. Смотрим сериалы, едим мороженое и бегаем голыми ногами по траве. Уж я-то особенно, на даче в Краснодаре – каждый отпуск езжу туда.

Анита слушала меня с такими большими глазами и лучезарной улыбкой, что мне показалось, что на меня светит второе солнце. Всё же у меня слабость на красивых женщин, а Анита – симпатичная. И совсем не злая, как была в начале.

Пару раз я заметил, что её взгляд скользнул по моему торсу. Ласково усмехнулся. А она, наверное, это увидела, стянула губы в нитку и отвернулась.

– Твой муж совсем не хочет тебя возвращать? – да, я конкретно осмелел.

– Нет, – просто ответила Анита. – Мирослав – он такой… суховатый. Он понимает, почему мы расходимся, и не пытается воскрешать то, что уже мертво. А зачем спрашиваешь?

– Да я просто… Знаешь, просто интересно, почему люди расходятся.

– Потому что это жизнь и так бывает – ты всё правильно в прошлый раз сказал, – её лицо вдруг тронула загадочная улыбка. – Может, реально мне принять твоё предложение про компенсацию без суда? Только она будет особенной.

– Особенной? – боже, странные женщины меня пугают, но и завораживают.

– Исполнишь три моих желания.

– Чего? Я? – я рассмеялся. – Девушка, вы опасны!

– Ушиб мягких тканей бедра и сотрясение требует значительных мер.

– Хорошо, как скажешь. Это даже интересно будет.

Анита игриво посмотрела на меня, затем опустила глаза и снова посмотрела на меня, но уже из-под ресниц, и подавила милую улыбку. Ещё один запрещённый приём – ну, зачем так делать? Это слишком откровенный флирт.

Я шёл от девчонки с улыбкой. У меня немного улучшилось настроение. Ситуация с женой всё же отнимала силы. Она фоном висела, не решённая, и сосала энергию. Её нужно срочно разруливать!

«Род, есть заказ на концерт от одной компании на 29-е», – написала Алёна.

Алёна в театре появилась чуть позже меня. Высокая, со стройными ногами и красивым лицом, сопрано – в общем, типичная героиня. Чуть меня старше. По красоте, наверное, могла бы соревноваться с Машей. Сколько мы с Лёлей спектаклей сыграли и времени вместе провели – сосчитать сложно. Если бы не Маша, я бы закрутил с ней роман. Но сейчас Лёля была занята: вышла замуж за какого-то предпринимателя, да и мы настолько притёрлись, что я стал её как родную воспринимать. Ещё Лёля была дружна с Машей, так что это единственная нитка к жене.

«Прямо в мой др… да ещё мне на следующий день ехать блок «Монте-Кристо» в столицу играть… Ну, ладно. Что хоть петь надо?».

«Киркоров, Шуфутинский, романсы там кое-какие. Короче, разучим!».

«Окей…».

«Ты где вообще шляешься? У меня есть для тебя новости о твоей благоверной. Уже даже не знаю, называть ли её своей подругой – тебя жалко…».

«Тааааак, выкладывай!».

«Придёшь – покажу. Странно, что она тебе лично не написала… А, ещё Генка с больничного вышел. Будешь с ним играть «Собаку на сене» на днях».

«Если ты будешь в роли графини, я хоть с гнилым пнём готов играть», – я ко всем своим коллегам лояльно относился, но Гена жутко раздражал. Собой ничего не представлял, а изображал хрен пойми кого.

«АХАХАХА, почему ты не мой муж?.. Я шучу. Короче, приходи».

«Уже мчу! Передай Машке, что я теперь тоже не один».

«Таааак, Род, мне теперь с тобой не флиртовать что ли?».

«Всё в порядке, просто напиши ей об этом», – не знаю, зачем я это сказал. Я совсем не имел в виду Аниту – она мне никто. Просто хотел позлить бывшую. Я же могу её теперь так называть?

***

Мир злостно вперил руки в кожаный руль Бэнтли. Он решил приехать пораньше назначенного времени к почти бывшей жене. И не зря: он видел её с другим, с этим засраным мужиком из театра, который сбил её на самокате. Они смеялись как кони и жрали какую-то цветную хрень. Вели себя так, будто были одни в этом дворе.