Коханна

– Во-первых, не в восемнадцатом, а в девятнадцатом, – сказал Чапайкин, озираясь по вагону, – А во-вторых, прикуси язык. Думай, что говоришь. Мешки с твоими вещами я положил под твою полку. Как я выйду, гляди в оба, чтоб не свистнули.

– Хорошо. Когда ты за нами приедешь?

– Не знаю, малышка. Но я точно приеду. Говори людям, что замужем. Муж приедет, заберет.

– Не хочу я врать про такое. Не замужем ведь, – в голосе звучала обида.

ЗА, – поцелуй в левую щеку, – МУ, – поцелуй в правую, – ЖЕМ! – в губы, еле касаясь, чтоб не привлекать внимания.

Аня и Коля взяли боковые места. Напротив ехала веселая компания станичников. Они балакали с сильным кубанским говором и хохотали на весь вагон, обращаясь друг к другу “кум”. Причина повышенного тонуса и благостного расположения сияла на столе. Дорога обещала быть нескучной.

– Деньги нигде в дороге не доставай. Кушать у тебя есть что. Вода – в начале вагона, рядом с проводником.

– Поняла. Не беспокойся, – Аня потрогала шнурок на шее, на котором висел за пазухой кошелек, – доставать не буду, незачем мне.

По вагону сновали пассажиры взад и вперед. Добротно одетые проходили с отсутствующим видом. Те, кто победнее, слегка озирались. Оборванцы бесстыже шарили глазами. Видно было, что обчистят под чистую, если зазеваешься.

В Воронеже Николай взял свой мешок, поцеловал Анюту и вышел на перрон. У Ани было чувство, что они прощаются навсегда и что он машет ей со станции последний раз. Слезы прорвались наружу, как только поезд тронулся с места. Переживания, бессонная ночь, расставание с любимым на неизвестный срок – ту мач (too much (англ.) – слишком много), как сказали бы в США. Аня провалилась в глубокий сон под размеренный стук колес.

Разбудил Анюту острый приступ голода. Вагон играл храпную мелодию какафонией спящих. Мерное посапывание, причмокивания и полусонные вздохи перемежались зычным горловым всхрапыванием. Стук колес задавал ритм странной музыке ночи. Аня, стараясь не шуметь, размяла занемевшие ноги. Кажется, они здорово отекли. Странно, но обуви на ногах не ощущалось. Должно быть, сняла во сне.

Наклоняться с увесистым животом – не простое занятие. Где же сандалии? Котомка с едой, как на зло, куда-то переместилась из-под Аниного места. Наверное, поезд резко останавливался и она уехала под сидение напротив. Ох-ох-ох! Шарить руками под полкой пришлось долго. Закончилось тем, что Аня стояла на коленях на полу вагон и исследовала пустоту под полкой. Поиски не увенчались успехом. Еда, собранная в дорогу, оба узла, запропастились в неизвестном месте. Может, кто-то переложил Анины пожитки наверх?

Аня долго вглядывалась в очертания вещей на третьей полке. Свернутые рулонами матрасы, большой куль и ничего, напоминающего Анины узелки с одеждой для малыша, одеждой и гостинцами родственникам. Живот сводило от голода. Голодный мозг никак не хотел принимать и обрабатывать информацию, что весь провиант и поклажу беременной спящей девушки бессовестно украли, не побрезговав снять с ног пыльную обувь. Анюта нащупала место на груди, где висел кошелек с деньгами. Расшитый бархатный мешочек исчез вместе со всеми пожитками.

Отчаяние и голод завладели Анютой. Она сидела на полке и беспомощно озиралась вокруг. Есть хотелось безумно. На столе станичников белели в ночи остатки дорожного пиршества. Аня смогла различить кусочек булки и вареное яйцо. Если их взять, то утром сразу подумают на нее. А кто еще, как не отягощенная животом девушка напротив? А может и не подумают. Аня же не думает, что это именно они ее обокрали. Меньше всех она подозревает их. Значит, и им не резон думать о ней плохо. Был бы день, она бы попросила, и наверное, ее бы угостили. Но разбудить и спросить корочку хлеба странно. Лучше не думать и гадать, а дождаться утра. Утро вечера мудренее. Заснуть никак не получалось. Резь в животе становилась нестерпимой.

В какой-то момент Аня резко поднялась и нетвердой качающейся походкой направилась к кусочку булочки. Пусть проснутся, пусть увидят, но ей и ребенку нужно есть. Один из станичников неожиданно перевернулся на другой бок. От страха Аня резво попятилась и спиной впрыгнула на свою плацкарту. Фух! Не проснулся. Второй раз она точно не пойдет. Малыш сильными толчками опротестовал данное решение. Через минуту Аня жадно поглощала украденное. Полночи ей мерещилась оброненная яичная скорлупа. Во сне ее брали с поличным и выгоняли из поезда с позором. Дошло до того, что Анюта оказалась сидящей на полу в тамбуре. Ехать дальше напротив места преступления она не могла.

– Гражданочка? Гражданочка? Вы с какого вагона?

Аня со сна ничего не понимала. Человек в форме смотрел на ее босые ноги, как ей казалось, с презрением.

– А? Что? Я с другого вагона, со второго, – зачем-то соврала она.

– Билет-то есть у вас?

– Есть

Проводник явно не верил в наличие билета.

– Ну если есть, то иди-ка ты в свой вагон. А здесь нечего располагаться.

– Хорошо, – пробуя встать на ноги в трясущемся тамбуре, – а Погар скоро?

Через час примерно. Минуту стоим. Иди за вещами, – в то, что у беременной побирушки где-то оставлены вещи он тоже не верил, но не хотел связываться, – пусть только выйдет с его вагона, – еще обворует кого.

Заплаканной девушке удалось наконец подняться и она, держась за поясницу, побрела в соседний вагон. Вот и славно. И никаких проводнику проблем. А что там в других вагонах его не касается.

Не чаяла Анюта оказаться на станции в Погаре и в Лобках так скоро. Все кто, вышли из поезда в Погаре, попрыгали в ожидающие их подводы. Аня искала знакомые лица и никого не встретила. Одиннадцать верст до Красных Лобков придется осилить пешком. Не впервой, сущий пустяк для сельской местности, если ты не на восьмом месяце ожидания ребенка. Через овраг наискосок будет чуток короче. Росистая трава изрезала ноги в кровь. Не страшно. Страшно, как батя встретит. Поди, не прогонит. А если прогонит. Что тогда?

Не доходя версты три до Лобков, Аня упала на колени в мокрую траву, уронила голову на руки и бессильно заплакала. Оставшийся путь мерещился ей бесконечным, а главное – бессмысленным. Отец выгонит ее, босую и беременную, точно выгонит. Куда ей? Минут пять Анюта выла по своей горемычной судьбе, как крестьянские бабы. Слезы перестали бежать так же резко, как и начались. Она брезгливо смахнула их остатки.

Жалость к себе сменилась решительностью и борьбой за существование потомства. Не выгонит отец. А выгонит, она пойдет к крестному – дядьке Петру из БаранОв. Она будет просить прощение, если нужно, будет жалобной или жесткой, если потребуется, но найдет кров себе и нерожденному ребенку. Анна Демьяновна из Коханков – не ее традиция выть в чистом поле, ропща на судьбу.

Глава 19 Красные Лобки

В село Анна Демьяновна Сипейко пришла ранним утром. Первым встретился Иван Гетунов. Он не сразу признал в шарообразной фигуре Анюту из Коханков. А когда узнал, то не поверил глазам и забыл поздороваться. Хотя в деревнях при встрече желали здоровья всем, даже с незнакомыми.

– Здравствуйте, – буднично выстрелила в него Аня, не замедляя шаг. Словно встретить ее с непомерным животом наперевес по утру не являлось чем-то удивительным.

Иван разве что креститься не начал, глядя на девушку вслед, как на привидение. “От женатого понесла, ховаться да батьки приехала, – сообразил Ванька, – ну дела.” Ему стало жалко справную фигурку Анюты, удаляющуюся слегка раскачивающейся утиной походкой, какой завсегда ходят бабы на сносях, хотелось догнать, поговорить. Анна нравилась ему еще по детству. Холодное “здравствуйте” и быстрый цепкий взгляд обожгли парня, так и стоял он при дороге, как соляной столб.

На встречу Анюте попалось много народа. История с ее обыденным “здравствуйте” и удивленным стоянием повторялась на первых кварталах деревни. Очень быстро мальчишки-смски раззвонили новость и далее чувствовалось, что люди выходят на нее посмотреть с заготовленной миной осуждения, любопытства или сострадания. Сельчане переводили взгляд с Аниной единственной поклажи в виде живота на верхний лобок-пригорок, туда, где по их понятиям с минуты на минуту разгорится скандал.

Поясница ныла нещадно, но Анюта продвигалась хоть и медленно, но без остановок. Про себя она подмечала перемены. У Крынкиных хату пристроили. У Цыганковых сараюшка совсем развалилась. Сныткова невестка раздалась, видать, тоже затяжелела. Самое отрадное, что почитай на всех окнах цвела нарядная герань.

Какое бы ни было выражение лица у выглядывающих хозяев дома, вид приветливых цветов умиротворял. Они словно говорили: “Все проходит, пройдет и это. Мы будем цвести тебе, чтобы с тобой за история ни случилась. Ничего не бойся. Иди домой, девочка.” Аня шла, напутственная алыми соцветиями, не опуская головы. Со стороны виделось, она с большой гордостью несет впереди себя шарик с новой жизнью, безразлично-снисходительная к частым неодобрительным взглядам.

Подъем на горку дался в особицу трудно. Последние метры ноги отказывались идти, сердце скакало галопом и пот катился по спине и лицу. Голод и жажда дали о себе знать с удвоенной силой. Одышка лишала воздуха.

Нет сомнений, отец знает о ее приближении. Детвора с визгами “брюхатая Анька, Анька брюхатая” несколько минут назад взбежала на их холм. Аня мысленно готовилась к справедливым скрещенным рукам на груди и тяжелому порицающему взгляду. Она знала, что выдержит, все выдержит. Не представляла только, откуда взять духу. Вспомнились украденные гостинцы и подарки. Главным образом, рушничок, который она скрупулезно несколько ночей вышивала специально для бати. Был бы рушник с собой, достало бы духу, а теперь как явиться с животом, без паспорта, мужа и даже рушника. Сердце пропускало удары от воображаемых картин встречи с домашними.

В действительности никто Анюту не встречал. Отец совершенно невозмутимо починял старый примус, сидя на высоких порожках избы. Аня сквозь бешеную одышку проглотила страх и непонимание, сглотнула робость и маленьким беременным танком пошла на родителя. Он не шевельнулся и не отпрянул, лишь наклонился поднять упавший винтик с земли. Дочь, которую он не видел почти три года, молча пошла в сенцы, оттуда в хату.

Та же герань на окнах, те же ходики, отмеряют бег времени, пылинки заигрывают друг с другом в солнечном свете. На столе крынка с молоком и краюха хлеба, накрытая белоснежным рушником с вышивкой по краям. Во всем ощущалась заботливая и хозяйственная женская рука. Аня почувствовала себя лишней. Даже если бы ее рушник не украли, все равно они здесь никому не нужны: ни полотенце ею расшитое, ни живот ее, ни она сама.

Ну и пусть! Пусть она не ко двору. Только никуда не пойдет она. Ни-ку-да! Потому как некуда. Извиняйте, люди добрые, но она у себя дома, как никак. Аня расположила живот на столе, грязными руками разломала каравай. Жадно проглатывала она кусок за куском, запивая молоком прямо из крынки, оправдывая самой себе и неведомым вопрошающим свое вторжение: “Тута меня родили, тута меня крестили, тута ростили, тута мой дом родной”.

В дверях появилась Ксения, белотелая, розовощекая, чуть набравшая вес, отчего стала еще сочнее и привлекательней. Секунду она смотрела на Анюту, на ее израненные ноги, на непомерный шарообразный гимн полной жизни, на вспухшие веки и покрасневшие глаза.

– Сама нашукала, чем подкрепиться. Вот и умница. Смачного, смачного. На печи оладушки. Мы то с Демьян Степанычем уже поутряли, – Ксения усадила Анюту за стол, на который быстро метала оладьи, сметану, простоквашу.

Аня живо вспомнила, как ненавидела эту женщину, как обращалась с ней свысока, как не принимала ее всем своим маленьким сердечком. Тогда, три года назад, когда мать была при смерти, а Ксения взяла бразды хозяйства в свои белые пухлые руки. Ей хотелось просить прощения. Но какие подобрать слова, что в таких случаях говорят, как то не складывалось в ее жующей голове. Поэтому она перешла к самому важному.

– У меня муж есть, он за мной приедет и заберет.

По лицу Ксении пробежало недоверие, которое она попыталась скрыть за хлопотами по столу.

– Я правду говорю, муж есть, есть, правда, Николаем Павловичем зовут.

– Вот и слава Богу, Нюрочка, есть муж и славно. Кушай, деточка. А потом в баньку пойдем, искупаемся, настой из тысячелистника заварим, ноги полечим. Ты с Погара через овраг шла? Кто ж такось робит?

– Шла. А муж у меня правда есть и приедет за мной, – приговорила Аня, теряя всякую уверенность в существование своего мужа. Глаза ее закрывались, неожиданно сумасшедше захотелось спать.

– Приедет – молодец. А не приедет – и Бог с ним, – Ксения укладывала Аню на лежанку, протирая мокрым полотенцем тело, – Дался нам энтот муж! Без него проживем, девочка моя.

– Как же без него, приедет он, – в полусне лепетала Аня.

– Приедет, приедет. Отчего ж ему не приехать. Ты отдыхай с дороги, а я баньку затоплю, и будем мужа твоего хором ожидать.

Аня понимала, что Ксения ни на секунду не сомневается в полном отсутствии Аниного мужа, но спорить не было сил. Проспала гостья без малого сутки.

– Доброго утра, как спалось? – звенела добротой Ксения.

– Хорошо, благодарю. За все благодарю, – перешагивая через гордость, ответила Аня.

– В сундуках я порылась, достала пару штук ткани. На пеленки – самое то будет.

– Я везла пеленки и рубашечки, и гостинцы везла, – Аня вздохнула, потому что для Ксении подарки не планировались, – да в поезде обокрали.

– Ироды! Что делается. Тяжелую обокрасть – совсем ничего святого у людей нема.

В горницу вошел Демьян.

– Анну то нашу Демьяновну обворовали в поезде, – выступила коммутатором Ксения, налегая голосом на отчество.

Отец невнятно хмыкнул. На Анюту он даже не взглянул. Вроде той и в комнате не было.

– Много ль украли? – властно обратился он к жене, садясь за стол.

Ксения вылупилась на его дочь.

– Гостинцы, подарки, деньги, вещи мои и для малыша, паспорт, – отрапортовала Аня, глядя на Ксению. Отец словно не слышал и продолжал смотреть на жену.

– Подарунки, кошель, куль с вещами да паспорт, – передала ему Ксения, – у ней муж есть, он все и куповал.

Демьян при словах о муже ударил по столу, так что дамы подлетели на местах, резко встал и вышел прочь.

Так у них и повелось. Коннект налажен между Ксенией и Аней, Ксенией и Демьяном. Про мужа больше никто не вспоминал. Анюте мечталось, что Коля сдержит обещание, вернется и они поедут на поезде в Краснодар. Но с течением времени и отсутствием новостей от него мечта становилась прозрачной и призрачной. Аня сквозь слезы и боль готовилась жить без него.

На девятом месяце младшая из рода Коханков округлилась несоразмерно своему росту. Пришлось смастерить самодельный бандаж. Что-то вроде портупеи с тканевой сумкой, как у кенгуру. Демьян сам сконструировал и сделал приспособление для дочери, видя как той тяжело передвигаться. Отдала поделку Ксения. Аня поблагодарила, через нее же. В прямую коммуникацию отец и дочь по-прежнему не вступали. Порода Коханков – упрямы да горделивы!

Плановая экономика СССР не предполагала выпускать причиндалы для беременных. Многое в Красных Лобках было на советский лад. Но кое-что осталось неизменным. На рукаве привычно гутарили бабы.

– Коханки-то высоко летали, да больно упали.

– Анька ихняя нагуляла от мужика женатого, тута дите бросит, да в город возвернется.

– А оно Демьяну надоть? Они с Ксюшкой еще своих наклепают.

– А я слыхала, муж у ней важный, по службе отлучился.

– Коли такой важный, хиба она сюда в одном сарафане пришкандыляла бы?

– Так обокрали цыгане в поезде.

– Ой, что я вам за цыган зараз расскажу.

– В прошлом годе Меланья из Балабков с хороводом цыганским приезжали, помните? Так ейный сын до бедовой Маришки бегал, пока Семен на колхозном хозяйстве хрептину надрывал. Сынок то уродился, кажуть, чернявый.

– И шо? У Семена отец и дед чернявые аки бусурмане. У них в роду – терские казаки, а у тех – сплошь горянки в женах.

– Да не шо, а сынок у Маринки – цыганчонок, заменяла Матрена Евтых соседям тест на отцовство.

– У Нюрки Коханковой? Цыганчонок?

– Да, тьфу на вас, баба Глаша, вы ото не суйтеся. Слышала звон, да не розумию, де он. Нюрка ще не народити. Судя шо живот наперед – пацана носит.

– Нее. С лица осунулась. Верное дело, девка красоту крадет.

– Коли б девка, так вся б Нюрка раздалась, а у ней живот огроменный, а сама ладненькая. Верное дело, шо хлопчик у ней, – Парламент Сплетен брал на себя обязанности УЗИ-специалиста.

– Что за фильму сегодня в Усадьбе крутят?

– Дом Культуры, баб Глаш, а не Усадьба. Последняя ночь сегодня.

– Як же так, уезжаете?

– Та куды там уезжаете, из колхоза нашего не больно то уедешь, ток вперед ногами. Фильма называется “Последняя ночь”

– Нечто про любовь?

– Держи карман шире, Матрена. Про любовь захотелось. Про революцию, про нее, родимую.

– Я и говорю – про любовь к Родине и революции. Аль это не любовь, ежели трудящиеся со всего свиту объединятся?

Присутствующие затихли, осмысляя суть любви.

Глава 20 Ваня Гетун и Галатея

– Куда собираешься, Нюр? – удивленно вскинула брови Ксения.

– В Дом Культуры пойду, кино хочу глядеть – Аня с трудом тягала непомерный живот.

– С кем же идти надумала?

– Сама, с малышом. У меня теперь завсегда компания имеется.

– Шо люди то кажуть? Нешто не боязно?

– Они и так кажуть. Слыхала я, что от женатого понесла и нос никуда со стыда не кажу. Зараз и покажу и нос, и все остальное, – укладывает пузико в бандаж – дюже гарный бандаж батька смастерил, зараз пусть посмотрят.

Ксения только вздохнула. Переубеждать коханковскую породу – зря время тратить, уж коли удумают чего, так слова поперек сказать не моги.

Фильм с романтическим названием собрал полный ДК народу. Председатель колхоза товарищ Апарцев вещал о выполнении и перевыполнении норм по сбору конопли и сигарного табака. И еще. Негоже, товарищи, жить тремя разными колхозами. Гораздо разумнее объединиться и, кто знает, стать когда-нибудь участником открывшейся в Москве Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. В случае победы с