Крылья свободы

Мы подъезжали к району, где жил Брэк, и с каждым метром воздух будто становился тяжелее. Машина медленно катилась по узкой улице, фары выхватывали из тумана лишь короткие отрезки дороги — будто мы пробирались не по городу, а сквозь чью‑то плохую, рваную память. Всё вокруг казалось искажённым: дома нависали, деревья тянули тёмные ветви, а туман ложился на асфальт плотным покрывалом, скрывая любые следы, любые подсказки.

Я смотрела в окно, вцепляясь пальцами в край сиденья, и пыталась удержать в голове простую мысль: «Мы просто проверяем. Это обычная проверка». Но сердце билось так, будто знало, что ничего обычного тут нет.

Когда машина наконец остановилась, я выскользнула наружу раньше, чем кто‑либо успел что‑то сказать. Холод тут же пробрался под тренч цвета хаки, а влажный воздух оседал на коже мелкими каплями. На мне был бордовый топ, джинсы, плотно сидящие по фигуре, и белые конверсы — в них я могла двигаться быстро, бесшумно, если понадобится. Чёрная бейсболка прикрывала глаза, не давая туману и тревоге лезть прямо в лицо, а небрежная коса то и дело выбивалась из‑под козырька, щекоча шею.

Зейд вышел следом, шагнул ко мне, голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение:

— Анна, давай ты пойдёшь с мамой. Тут дворы запутанные, местами скользко. Пусть кто‑то будет рядом.

Я покачала головой, не глядя на него. Не потому, что хотела спорить, а потому, что знала: если я буду рядом с мамой, мне придётся всё время следить за тем, чтобы не выдать свой страх, чтобы не дать ей увидеть, насколько глубоко во мне засела эта страшная догадка. А сейчас мне нужна была свобода — свобода злиться, всматриваться, не сглаживать углы.

— Я пойду с Вэйном, — сказала я тихо, но твёрдо. — Мне так спокойнее.

Зейд на секунду замер, будто хотел возразить, потом коротко кивнул. В этом кивке было и раздражение, и понимание: он знал, что сейчас не время давить.

Мы быстро распределились. Мама с Зейдом взяли ближние дворы и подъезды — там, где фонари хоть как‑то пробивали туман, где можно было разглядеть лица прохожих и таблички на домах. А мы с Вэйном уходили дальше, туда, где улицы становились уже, а тени — глубже. Вэйн двигался уверенно, широкими шагами, будто сам туман перед ним расступался. Я старалась не отставать, всматриваясь в каждый угол, в каждую тёмную щель между гаражами, в каждый след на мокром асфальте.

Туман цеплялся за одежду, оседал на козырьке бейсболки, на плечах, на рукавах тренча. Он делал мир меньше, сжимал его до нескольких метров впереди, и в этой сжатости было что‑то пугающее: казалось, Мия могла быть где‑то совсем рядом — и всё равно остаться невидимой.

Я останавливалась у каждого поворота, вглядывалась в серую пелену, пытаясь выхватить хоть что‑то знакомое: цвет куртки, силуэт, движение. «Она могла пройти здесь, — шептала я себе. — Она могла свернуть за тот угол, могла спрятаться в том проёме». И каждый раз туман отвечал мне тишиной, плотной и равнодушной.

Вэйн что‑то тихо говорил в рацию, сверялся с картой на телефоне, потом кивал мне: «Дальше. Ещё один двор». И мы шли дальше, прочёсывая квартал за кварталом, не пропуская ни одной тропинки, ни одного тёмного угла. Соседние районы сменяли друг друга, но ощущение было такое, будто мы ходим по кругу, будто туман специально путает следы, прячет от нас самое важное.

А где‑то там, в другой части этого серого лабиринта, шли мама и Зейд.

Позади мне всё мерещился голос Мии — я то и дело оглядывалась, будто от этого он мог стать настоящим. Я была уверена и одновременно совсем не уверена, что именно здесь мы её найдём.

Мы ушли уже далеко. Уличные фонари остались где‑то позади, и теперь вокруг была только густая темнота, которую туман не рассеивал, а будто делал плотнее. Мы прошерстили кучу подвалов, заброшенных гаражей, тёмных закутков между домами — каждый раз я замирала у входа, вглядывалась в черноту, прислушивалась, но там было тихо. Слишком тихо.

И только спустя какое‑то время до меня по‑настоящему дошло: если Мию похитили, кто бы это ни был, никто не станет держать пятилетнего ребёнка в подвале или гараже. Это глупо, безумно, бессмысленно. Тут не спрячешься надолго, тут тебя быстро найдут.

Я повернулась к Вэйну:

— Вэйн, а ты не допускаешь мысль, что никто, даже самый беспощадный, не будет держать ребёнка в таких местах?

Он оглянулся и посмотрел на меня как‑то хитро, с этой своей спокойной уверенностью, от которой становилось не по себе.

— Анна, надо осмотреть всё.

В этот момент у него зазвонил телефон, а сзади вдруг раздался вой машины — до боли знакомый. Тяжёлый, уверенный пульс на холостых. Мотор работал с ощутимой грубоватой ритмикой, не идеально сглаженной, а с характерной массивной пульсацией, будто билось крупное, мощное сердце. Брэк. Это машина Брэка.

Я резко обернулась, мышцы будто окаменели, а в груди всё сжалось так, что дышать стало тяжело. Темнота и туман не давали ничего разглядеть — только смутные очертания, размытые силуэты, никакого намёка на движение. Но звук был слишком узнаваемым, слишком близким.

— Вэйн… Это Брэк, — выдавила я, голос звучал хрипло, будто слова цеплялись за пересохшее горло.

Он оставался странно спокойным.

— Вэйн… — повторила я, и в этом повторении уже не было надежды на объяснение — только нарастающая паника, которую я пыталась удержать.

Он не ответил сразу. Вместо этого быстрыми шагами подошёл вплотную и сказал сурово, почти шёпотом:

— Тихо. Ты если хочешь ещё зацепок — тише.

Внутри всё вскипело. Да что он о себе возомнил, в конце концов?! Это моя дочь! Но я не хотела грубить человеку, который помогал мне, и сжала кулаки, стараясь взять себя в руки, удержать этот гнев там, где он не сможет сорваться в крик.

— Вэйн, смысла тут искать нет. Давай, пожалуйста, вернёмся домой.

Глава 9

Глава 9

Анна

Вчера по приезде я не разговаривала ни с кем — ни с мамой, ни с Зейдом. Вейн вовсе уехал сразу, как только мы оказались дома.

Зейд попытался один раз вывести меня на разговор, но попытки были тщетны.

Мама меня не беспокоила, и я ловила себя на мысли, что для неё моя ситуация не так важна, как судебные дела богатых мужланов, — или же она понимала моё состояние и давала мне время побыть с собой, прежде чем лезть с расспросами.

Зазвонил мой смартфон — на экране: папа. Мой желудок совершил кульбит — то ли от радости, то ли от неожиданности. С трясущимися руками отвечаю на звонок:

— Папа, привет, как ты? Ты куда пропал? Ты даже не знаешь, сколько всего у нас случилось, а мы тут без тебя! Папа, как ты? Как у тебя с сердцем?

Господи, какая же я эгоистка — вместо того чтобы уточнить о его состоянии, лезу к нему с упрёками.

— Милая Анна, всё хорошо. Я узнал, что Мию-Арию похитили. Радость моя, всё будет хорошо — скоро ты увидишь дочку, она будет рядом. Я хоть и не рядом, но я уже связался с нужными людьми, скоро всё разрешится.

— Папочка, нам тебя не хватает, вернись поскорее. Я очень слаба без тебя.

— Доченька Анна моя, я здесь, но я рядом — в сердце. Дай мне два дня, и Ария вернётся домой.

— Папа, спаси Мию, пожалуйста!

— Доченька, не волнуйся. Если не я — так она вернётся домой.

— Я люблю тебя, пап. Возвращайся скорей.

Звонок завершился на этой ноте, и в сердце заселилась бабочка надежды — маленькая, хрупкая, с крыльями, которые трепетали так тихо, что я боялась дышать, чтобы не спугнуть.

Папа знает. Он знает — а значит, спасёт.

Я вскочила на ноги и побежала к двери — обрадовать маму. Прямо передо мной дверь отперла мать: на ней не было лица — видимо, она сильно устала. Поиски Мии и её работа — всё навалилось разом, и это было видно по каждому движению, по тому, как тяжело она переступила порог.

— Мама, папа звонил! Мам, папа сказал, что за два дня Мия вернётся домой! Мама, ты представляешь — папа знает! Папа решит всё!

Она улыбнулась и тепло, по-матерински заключила меня в свои объятия.

— Анна моя хорошая, папа сказал — значит, так и будет.

В её голосе слышалась грусть. Или же утомление — я не могла разобрать, и от этого стало ещё больнее: мама, которая всегда знала, что сказать, сейчас звучала как человек, держащийся на одной нитке.

— Мам, ты слишком устала. Иди отдохни, пожалуйста. Я позвоню Зейду и скажу о новостях, а тот пусть передаст Вэйну.

С этими моими словами мама удалилась из моей комнаты.

Меня переполняли эмоции счастья. В ту же долю секунды я захотела есть — немудрено, ведь который день я не могла принимать пищу. Тело будто вспомнило, что оно живое, что ему нужно не только искать Мию, но и просто существовать — и этот голод, такой обычный, такой земной, впервые за долгое время показался мне не предательством, а обещанием: я ещё здесь, я ещё держусь. Может, именно так и начинается возвращение — не с громких слов, а с простого, звериного желания жить.

Я решила не звонить Зейду — просто написала и добавила, чтобы дал знать об этом Вэйну.

А сама пошла на кухню. На столе виднелись бутерброды и апельсиновый сок. Ну да — мама как всегда, как будто знала, что мне захочется есть.

Меня всё же ещё печалило её состояние. Из её комнаты не доносилось никаких звуков — а значит, она решилась на отдых. Это хороший выбор в её состоянии. Тот же отдых не помешал бы и мне — но каждый раз, стоило закрыть глаза, передо мной вставали два разноцветных глаза. И сон отступал, словно ему не было места рядом с этим образом.

Я села за стол, взяла бутерброд, и руки перестали трястись — впервые за долгое время. Вкус хлеба и сыра показался мне невероятно ярким, почти ошеломляющим — будто тело заново училось чувствовать что-то, кроме страха. Каждый глоток сока был как маленькое обещание: я ещё жива, я ещё здесь, и пока я здесь — я буду искать.

Но покой не приходил. Где-то под рёбрами, рядом с этой хрупкой бабочкой надежды, которую посадил папин звонок, тихо и упрямо скреблось другое — тёмное, холодное, без имени. Это не был страх за Мию — страх я уже научилась носить, как вторую кожу. Это было что-то иное: предчувствие, что впереди нас ждёт не просто возвращение, а правда — и что эта правда может оказаться страшнее самого похищения. И от этой мысли бутерброд в горло не лез — но я заставила себя доесть. Ради Мии. Ради того, чтобы через два дня, когда папа сдержит своё слово, я была достаточно сильной, чтобы обнять дочь и не разжать рук.

Тишина. Покой. Какая-то странная, чужая утеха — будто дом хотел меня утешить, но не знал как, и потому просто молчал рядом.

«Если не я — так вернётся она».

Эти слова папы я начинала осмысливать только ночью, когда darkness сгущалась и у мыслей не оставалось ни преград, ни свидетелей. Они возвращались ко мне — снова и снова — и каждый раз звучали иначе. Сначала как обещание. Потом — как тихая, едва уловимая оговорка. Будто папа говорил не только о Мии — будто в этих словах пряталось что-то ещё, что-то, что он не решился произнести вслух.

«Если не я».

Не «когда я вернусь». Не «мы вместе её найдём». А — «если не я». Будто он допускал, что может не вернуться. Будто знал что-то, о чём молчал, — и это знание сидело в его голосе, как камень на дне реки: не виден, но ощущается каждым словом, каждой паузой, каждым вздохом, который он делал перед тем, как сказать главное.

Боже, папа… Что-то ты утаил от меня. Или же здоровье твоё ухудшилось — и именно поэтому ты не на связи, именно поэтому голос звучал так осторожно, так бережно, будто каждое слово давалось тебе с усилием, будто ты берёг силы не для разговора — а для того, что должно было случиться через два дня.

Я лежала, глядя в потолок, и впервые за долгое время страх за Мию разделился надвое: одна его половина тянулась к дочери, а другая — к папе. К его голосу, который я только сейчас осознала каким-то новым, непривычным образом: в нём не было слабости — нет, папа никогда не звучал слабо. Но в нём была усталость. Глубокая, спрятанная, как трещина в стене, которую не видно, пока не ткнёшь пальцем. И от этой мысли мне стало страшнее, чем от всех тёмных подвалов и гаражей вместе взятых — потому что папа был моей скалой, моим якорем, последним человеком, в чьих силах я не сомневалась. И если даже он…

Я сглотнула. Нет. Нет, нельзя. Он сказал — два дня. Он сказал — Ария вернётся. И я выбрала верить ему — не потому, что сомнений не было, а потому, что без этой веры у меня не оставалось ничего.

Время идёт ужасно медленно. Каждое уведомление на телефоне отзывается в теле дрожью — жду, пока папа либо позвонит, либо напишет. Или хотя бы Зейд с Вэйном.

Я лежу, встаю, выхожу, захожу. Снова ложусь. Движения бессмысленные, механические — будто тело ищет позу, в которой тревога станет терпимой, и не находит.

Иду к маме. Она не выспавшаяся, не отдохнувшая — всё это из-за меня. Мои проблемы довели её до такого состояния. Если бы я рассказала им всё раньше, сейчас ни она, ни папа не переживали бы так.

Из комнаты доносится звук рингтона — мой телефон, и мгновенье спустя я уже у себя в комнате: видеовызов от отца.

Эмоции нахлынули, когда я ответила на звонок и на дисплее появились папа и Мия.

— Мия! Что?! Папа, ты это сделал! Ты нашёл её! Господи!

Вместе с этими словами я рыдала.

— Мамочка-а-а! — кричит в трубку Мия. Отец пытается протолкнуться и сказать что-то, но визги радости Мии не дают ничего особенно расслышать.

— Доченька, завтра ты приедешь по адресу, куда я отвезу Мию, и заберёшь её там. Я тебе всё объясню на месте. Доченька, я же обещал тебе, что Мия вернётся к тебе.

— Папа, спасибо тебе! Папа, с тобой всё хорошо? Папочка, я волнуюсь за тебя.

Видимо, мои возгласы услышала мама — она зашла ко мне.

— Мама, смотри! Папа нашёл Мию! Они завтра вернутся! Грустное лицо мамы чуть смягчилось, и появилась улыбка — слабая, но настоящая.

— Доченька, я больше не могу говорить. Я наберу чуть позже, и вы поговорите. За Мию абсолютно не беспокойся — теперь она со мной.

— Папа, хорошо, я тебя жду. Папа, будь, пожалуйста, аккуратен.

— Мамуля-я-я, пока-пока! — слышится на фоне голос Мии.

— Пока, моя крошка, я люблю тебя.

Три коротких гудка — папа сбросил звонок. Я вскочила на ноги и со слезами на глазах кинулась в объятия мамы.

Мама прижимала меня к себе с неистовой силой, и я почувствовала, как её плечи начали дёргаться — мелко, судорожно, как у человека, который держится изо всех сил, но тело не слушается.

— Мамочка, не плачь. Они скоро вернутся к нам. Папа нас спас — всех нас спас.

Мама молчала. Ничего не говорила — просто поглаживала меня по спине и обнимала, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Перед глазами стояла картина с экрана: уставшее лицо отца и радостная Мия. Это изображение отпечаталось в памяти — и я знала, что оно не уйдёт ещё долго.

Мама, ничего не сказав, только вышла. Я довела её до такого состояния. С моей стороны на первый взгляд выглядит эгоистично то, что я её отпустила, не спросив ни о чём. Но если подумать — она слишком поникла из-за всей этой истории со мной, и поэтому сейчас нужно, чтобы она отдохнула.

В порыве радостных эмоций я распахнула форточку, не смотря на промозглую осеннюю погоду, и рухнула на кровать. Мысли о том, что Брэк может быть причастен к похищению Мии, не были оправданы — возможно, он действительно не причастен к этому, а мои нездоровые догадки — это всего лишь результат последних событий.

Уже поздно. Я решила отдохнуть перед завтрашней долгожданной встречей с папой и дочкой.

Бессонные ночи сказывались на мне, и как только я попыталась расслабиться, мысли улетучились и меня забрал сон.

Поутру я проснулась рано — часов было шесть. Я взяла смартфон, а там — один пропущенный от папы и голосовое сообщение на автоответчике. Я немедля перезвонила, но этот процесс не увенчался успехом, и взялась прослушивать сообщение на автоответчике.

— Доченька, ты, наверное, тоже уже спишь. Хотел сказать тебе, что Мия заснула, пока я занимался кое-какими вопросами. Завтра приезжай по адресу: Уайт-авеню, здание 267 — мы с Мией сейчас находимся здесь. Утром увидимся, дочка. Люблю тебя.

Я вскочила с постели и выбежала из комнаты. Из кухни доносились звуки посуды — видимо, мама готовила завтрак.

Заглянув за дверь, увидела маму, стоящую за рабочим столом. Сбоку было видно её отёкшее лицо — и меня это насторожило.

— Мам, доброе утро. Мам, у тебя всё хорошо? Ты неважно выглядишь.

На что мама коротко ответила:

— Это из-за работы, милая. Чуть не выспалась.

— Мам, ты отдохни, пожалуйста. Папа оставил на автоответчике адрес, где они сейчас находятся. Я позвоню Зейду, и мы поедем. А ты отдохни, пожалуйста, до нашего приезда.

— Нет, доченька, я хочу приготовить любимые перепёлки для твоего отца — он попросил.

— Хорошо, мам, я не буду спорить с женщиной в миллиарды раз сильнее всей вселенной вместе взятой. Сегодня, мамуля, всё вернётся на свои места.

Я громко поцеловала её в щеку и приобняла.

Быстро вернувшись к себе в комнату, я достала тёплую водолазку, джинсы и ботинки, а вместе с ними — тренч. Взяла тёплую одежду для Мии.

В суете эмоций в моей голове я чуть ли не забыла, что мне надо позвонить Зейду.

Набираю его. Зейд отвечает на звонок моментально — всегда, и на этот раз то же самое.

— Зейд, привет. Прости, что не брала твои звонки — состояние не позволяло. Папа звонил, они с Мией на Уайт-авеню. Нам надо туда.

— Анна, привет. Да, я в курсе. Твой отец звонил, дорогая. Я уже в пути, через три минуты буду у вашего дома. Спускайся, дальше по пути поговорим.

И быстро сбросил звонок. Странно — не в его стиле, но не суть: сейчас и он, и я очень спешим.

Накинула тренч и вышла.

— Мама, Зейд почти тут, я выхожу!

— Хорошо, милая, я вас жду.

В голосе мамы слышны нотки радости.

Скоро всё вернётся на свои места.