Крылья свободы

Мы подъезжали к району, где жил Брэк, и с каждым метром воздух будто становился тяжелее. Машина медленно катилась по узкой улице, фары выхватывали из тумана лишь короткие отрезки дороги — будто мы пробирались не по городу, а сквозь чью‑то плохую, рваную память. Всё вокруг казалось искажённым: дома нависали, деревья тянули тёмные ветви, а туман ложился на асфальт плотным покрывалом, скрывая любые следы, любые подсказки.

Я смотрела в окно, вцепляясь пальцами в край сиденья, и пыталась удержать в голове простую мысль: «Мы просто проверяем. Это обычная проверка». Но сердце билось так, будто знало, что ничего обычного тут нет.

Когда машина наконец остановилась, я выскользнула наружу раньше, чем кто‑либо успел что‑то сказать. Холод тут же пробрался под тренч цвета хаки, а влажный воздух оседал на коже мелкими каплями. На мне был бордовый топ, джинсы, плотно сидящие по фигуре, и белые конверсы — в них я могла двигаться быстро, бесшумно, если понадобится. Чёрная бейсболка прикрывала глаза, не давая туману и тревоге лезть прямо в лицо, а небрежная коса то и дело выбивалась из‑под козырька, щекоча шею.

Зейд вышел следом, шагнул ко мне, голос его звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение:

— Анна, давай ты пойдёшь с мамой. Тут дворы запутанные, местами скользко. Пусть кто‑то будет рядом.

Я покачала головой, не глядя на него. Не потому, что хотела спорить, а потому, что знала: если я буду рядом с мамой, мне придётся всё время следить за тем, чтобы не выдать свой страх, чтобы не дать ей увидеть, насколько глубоко во мне засела эта страшная догадка. А сейчас мне нужна была свобода — свобода злиться, всматриваться, не сглаживать углы.

— Я пойду с Вэйном, — сказала я тихо, но твёрдо. — Мне так спокойнее.

Зейд на секунду замер, будто хотел возразить, потом коротко кивнул. В этом кивке было и раздражение, и понимание: он знал, что сейчас не время давить.

Мы быстро распределились. Мама с Зейдом взяли ближние дворы и подъезды — там, где фонари хоть как‑то пробивали туман, где можно было разглядеть лица прохожих и таблички на домах. А мы с Вэйном уходили дальше, туда, где улицы становились уже, а тени — глубже. Вэйн двигался уверенно, широкими шагами, будто сам туман перед ним расступался. Я старалась не отставать, всматриваясь в каждый угол, в каждую тёмную щель между гаражами, в каждый след на мокром асфальте.

Туман цеплялся за одежду, оседал на козырьке бейсболки, на плечах, на рукавах тренча. Он делал мир меньше, сжимал его до нескольких метров впереди, и в этой сжатости было что‑то пугающее: казалось, Мия могла быть где‑то совсем рядом — и всё равно остаться невидимой.

Я останавливалась у каждого поворота, вглядывалась в серую пелену, пытаясь выхватить хоть что‑то знакомое: цвет куртки, силуэт, движение. «Она могла пройти здесь, — шептала я себе. — Она могла свернуть за тот угол, могла спрятаться в том проёме». И каждый раз туман отвечал мне тишиной, плотной и равнодушной.

Вэйн что‑то тихо говорил в рацию, сверялся с картой на телефоне, потом кивал мне: «Дальше. Ещё один двор». И мы шли дальше, прочёсывая квартал за кварталом, не пропуская ни одной тропинки, ни одного тёмного угла. Соседние районы сменяли друг друга, но ощущение было такое, будто мы ходим по кругу, будто туман специально путает следы, прячет от нас самое важное.

А где‑то там, в другой части этого серого лабиринта, шли мама и Зейд.

Позади мне всё мерещился голос Мии — я то и дело оглядывалась, будто от этого он мог стать настоящим. Я была уверена и одновременно совсем не уверена, что именно здесь мы её найдём.

Мы ушли уже далеко. Уличные фонари остались где‑то позади, и теперь вокруг была только густая темнота, которую туман не рассеивал, а будто делал плотнее. Мы прошерстили кучу подвалов, заброшенных гаражей, тёмных закутков между домами — каждый раз я замирала у входа, вглядывалась в черноту, прислушивалась, но там было тихо. Слишком тихо.

И только спустя какое‑то время до меня по‑настоящему дошло: если Мию похитили, кто бы это ни был, никто не станет держать пятилетнего ребёнка в подвале или гараже. Это глупо, безумно, бессмысленно. Тут не спрячешься надолго, тут тебя быстро найдут.

Я повернулась к Вэйну:

— Вэйн, а ты не допускаешь мысль, что никто, даже самый беспощадный, не будет держать ребёнка в таких местах?

Он оглянулся и посмотрел на меня как‑то хитро, с этой своей спокойной уверенностью, от которой становилось не по себе.

— Анна, надо осмотреть всё.

В этот момент у него зазвонил телефон, а сзади вдруг раздался вой машины — до боли знакомый. Тяжёлый, уверенный пульс на холостых. Мотор работал с ощутимой грубоватой ритмикой, не идеально сглаженной, а с характерной массивной пульсацией, будто билось крупное, мощное сердце. Брэк. Это машина Брэка.

Я резко обернулась, мышцы будто окаменели, а в груди всё сжалось так, что дышать стало тяжело. Темнота и туман не давали ничего разглядеть — только смутные очертания, размытые силуэты, никакого намёка на движение. Но звук был слишком узнаваемым, слишком близким.

— Вэйн… Это Брэк, — выдавила я, голос звучал хрипло, будто слова цеплялись за пересохшее горло.

Он оставался странно спокойным.

— Вэйн… — повторила я, и в этом повторении уже не было надежды на объяснение — только нарастающая паника, которую я пыталась удержать.

Он не ответил сразу. Вместо этого быстрыми шагами подошёл вплотную и сказал сурово, почти шёпотом:

— Тихо. Ты если хочешь ещё зацепок — тише.

Внутри всё вскипело. Да что он о себе возомнил, в конце концов?! Это моя дочь! Но я не хотела грубить человеку, который помогал мне, и сжала кулаки, стараясь взять себя в руки, удержать этот гнев там, где он не сможет сорваться в крик.

— Вэйн, смысла тут искать нет. Давай, пожалуйста, вернёмся домой.