Нити судьбы

Но Аким не выкарабкался. Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела, — тихое, усталое знание. Знание того, что он умрёт. Он это знал, и она это увидела, и между ними прошла молчаливая, короткая мысль, которой не нужны были слова.

— Мария, — прошептал он, и голос его был тонкий, как нить, готовая оборваться. — Дочь береги.

— Не говори так, — сказала Мария, и голос её дрогнул. — Не говори, Аким. Ты будешь жить.

Он чуть улыбнулся — или это была тень улыбки, которая прошла по его губам, как тень облака по земле.

— Береги, — повторил он. — Ульяна —особая. Ты знаешь.

Он закрыл глаза. Дышал ещё час, может полтора. Потом дыхание стало реже, тише, и наконец остановилось. Так тихо, что Мария не сразу заметила. Она сидела рядом, держала его руку, и рука была ещё тёплая, и она не верила, не хотела верить, но тело знало раньше разума, и по щекам её, наконец, пошли слёзы — медленные, тяжёлые, как вода из талого снега.

Похоронили Акима рядом с избой, под лиственницей, которую он сам когда-то посадил. Могилу рыли три дня — мёрзлая земля не поддавалась, и Мария с Ульяной по очереди долбили её ломом, который Аким сделал из старой оси. Степан, единственный сосед, приехал на третий день и помог — без него Мария бы не справилась.

Гроб сколотили из досок, которые Аким заготовил для починки амбара. Мария обшила его куском холста, и Ульяна положила внутрь отцовский нож — тот самый, с которым он ходил в тайгу. Мария не стала убирать — пусть будет с ним, как было при жизни.

Ульяна стояла у могилы и не плакала. Она стояла прямо, маленькая, в отцовском полушубке, который волочился по снегу, и смотрела, как земля ложится на крышку гроба, и лицо её было таким, что Степан потом рассказывал жене: «У девки глаза как у взрослой бабы. Будто она всё поняла. Всё, что понять в восемь лет нельзя».

После Акима Мария держалась месяц. Может, два. Она делала всё, что делала раньше, — топила печь, готовила, шила, чинила, — но Ульяна видела, что мать стала другой. Не слабее — нет, Мария не умела быть слабой, — а тише. Будто из неё вынули что-то, что давало звук, и осталась только оболочка, которая двигается, работает, говорит, но внутри — пустота.

К весне стало ясно: Мария больна. Она худела, бледнела, по ночам потела, а днём кашляла — сухим, надрывным кашлем, от которого она хваталась за грудь и стискивала зубы. Ульяна слышала этот кашель каждую ночь, лежа на печи, и каждый раз сердце её сжималось, потому что она знала этот кашель. Так кашлял дед Фёдор, пасечник, и потом умер.

Мария не говорила о болезни. Она делала вид, что всё в порядке, что это простуда, что пройдёт. Но однажды, когда она нагнулась за дровами, из горла пошла кровь — тёмная, густая, — и она вытерла её рукавом так привычно, что Ульяна поняла: это не впервые. Мать давно кашляла кровью. Просто прятала.

Ульяна не спросила. Она молча помогла матери встать, молча подала ей воды, молча убрала кровь с пола. И молча, вечером, когда Мария уложила Марьяну спать, села рядом с ней на лавку и сказала:

— Мама, ты болеешь.

Не вопрос. Утверждение. Мария посмотрела на дочь, и в глазах её было что-то, что она не смогла скрыть, — усталость, страх, нежность, и ещё что-то, похожее на стыд, будто ей стыдно было болеть, стыдно оставлять детей, стыдно умирать.

— Маленько, — сказала она. — Пройдёт.

— Не пройдёт, — сказала Ульяна, и в её голосе была та уверенность, которая бывает у детей, которые слишком рано повзрослели. — Мама, я видела кровь.

Мария долго молчала. Потом обняла дочь, прижала к себе, и Ульяна почувствовала, как мать дрожит — мелко, едва уловимо, как дрожит лист перед тем, как сорваться с ветки.

— Не сейчас, — сказала Мария тихо. — Не сейчас, Уля. Я ещё поживу. Я успею всё устроить.

И она стала устраивать.

Письма от Ольги приходили редко — раз в полгода, а то и реже. Но последние письма были странными. Ольга писала, что живёт трудно, что муж помер, что осталась с дочерью Катериной. А потом, в последнем письме, три года назад — короткая, сухая фраза, вставленная между строк, как будто Ольга не хотела её писать, но не могла не написать: «Катя померла зимой. Одна осталась».

Мария перечитала это место трижды. Катя умерла. И Ольга осталась одна.

И вот Мария, сидя за столом в своей избе, с кашлем, который не давал спать, и с дочерью, стала думать о том, о чём матери думать страшнее всего: что будет с детьми, если её не станет.

Ульяна — восемь лет. Сильная, умная, работящая. Но одна,без матери — не выживет.

Ольга. Сестра. Единственная родная душа, которая осталась на свете. Далеко, в уездном городке, в другой жизни. Но — родная. И теперь одна, без дочери. Может, ей будет легче, если рядом будет ребёнок. Может, Ульяна и Ольга — вместе — будут друг другу опорой. Ульяна — руки, сила, молодость. Ольга — кров, связь с миром, опыт городской жизни.

Мария не знала, что Ольга — та самая Ольга, которая опустила в почтовый ящик письмо с ложью, адресованное Михаилу Петровичу Уварову. Не знала, что Ольга уже решила выдала свою — живую, здоровую — Катерину за пропавшую Марьяну, а теперь, когда Катя «умерла» (как Ольга писала), её планы могли измениться, приспособиться, найти новое русло. Не знала, что для Ольги известие о том, что Мария собирается приехать с дочерью, будет не спасением, а помехой — потому что настоящая Марьяна, живая и невредимая, разрушила бы весь замысел.

Мария не знала ничего из этого. Она знала только одно: она больна, и болезнь подтачивает её изнутри, как ржавчина подтачивает железо, и она не знает, сколько ей осталось. И она должна успеть. Успеть увезти дочь к Ольге, успеть устроить ее, успеть убедиться, что она будут жить.

Она написала письмо Ольге. Писала долго, подолгу сидя над каждым предложением, будто взвешивая слова на невесах. Перо дрожало в её пальцах, и буквы выходили неровными, угловатыми, как у человека, который не привык жаловаться и которому трудно просить.

«Дорогая Оля. Пишу тебе с тяжелой вестью. Акима нет. Погиб на охоте, медведь задрал. Две недели провалялся в горячке, и не вытянул. Я осталась одна с Ульяной. Ульяна — ей восемь, девочка умная, крепкая, мне помощница. Мне нужно к тебе, Оля. Не ради себя — ради дочки. Я сама не своей стала, кашляю, худею, боюсь, что не долго мне. Если что случится, я хочу знать, что девочка не одна. Ты одна, я одна — вместе нам будет легче. Ульяна тебе будет как дочь. Приезжать буду, как только дорога откроется. Жди. Твоя Мария».

Она сложила письмо, запечатала и положила на стол. Потом села и закрыла глаза. Голова кружилась, в груди ныло, и где-то под рёбрами, слева, было горячо — будто там, внутри, тлел огонёк, который не разгорался и не гас, а просто горел, медленно, неумолимо, пожирая её изнутри.

Ульяна вошла тихо, с охапкой дров. Она посмотрела на мать, на письмо на столе, и ничего не спросила. Только сложила дрова у печи, подбросила в огонь и села рядом.

— Мы уезжаем? — спросила она.

Мария вздрогнула. Она не говорила ей. Но Ульяна знала — она всегда знала, эта девочка, будто читала мысли раньше, чем они формулировались.

— Уезжаем, — сказала Мария. — К тёте Ольге. Подальше отсюда.

— А папа? — тихо спросила Ульяна, и это был первый раз за два месяца, когда она упомянула отца.

Мария помолчала. Потом обняла дочь и прошептала:

— Папа останется здесь. Но он будет с нами. Всегда.

Ульяна не ответила. Только прижалась к матери крепче, и обе они сидели так, молча, у печи, и огонь потрескивал, и тени лежали на стенах, и за окном шумела тайга — равнодушная, безжалостная, вечная.

Глава 9

Письмо пришло в четверг, вместе с почтовым обозом, который из-за распутицы задержался на три дня. Почтмейстер, сухой старик с вечно недовольным лицом, бросил конверт на стойку и сказал:

— Громова, тебе. С севера.

Ольга взяла письмо равнодушно — она получала мало писем, и каждое было либо казённой бумагой, либо напоминанием о долге. Но, увидев почерк Марии, она остановилась. Пальцы, державшие конверт, вдруг стали непослушными, и она прижала письмо к груди, будто кто-то мог его отнять.

Она шла домой быстро, почти бежала, и сердце колотилось — не от ходьбы, а от предчувствия. Мария писала редко, и каждое её письмо было событием, но на этот раз Ольга чувствовала: в этом конверте — что-то не oбычное, что-то, что изменит всё.

Дома она вскрыла конверт трясущимися руками, села за стол и стала читать.

«Дорогая Оля. Пишу тебе с тяжелой вестью. Акима нет. Погиб на охоте, медведь задрал…»

Ольга перечитала. Ещё раз. Акима нет. Медведь. Мария одна. С дочерью. С Ульяной-Марьяной.

Ольга отложила письмо и уставилась перед собой. В комнате было тихо, только стенные часы тикали — тик-так, тик-так, — и каждый удар казался ударом молота по стеклу.

Марьяна.

Это имя ударило её так, что она будто вновь получила пощёчину. Та самая, от газетного объявления, три года назад. Марьяна. Живая. Настоящая. Сестра — Мария — воспитывает её в таёжной глуши и собирается приехать. Сюда. К Ольге. С настоящей Марьяной.

Ольга медленно опустила письмо на стол. Посмотрела на него. Посмотрела на стену. На часы. На свои руки, лежащие на столе, — худые, красные от стирки, с обломанными ногтями. Три года. Три года она жила с тем, что сделала. Три года каждое утро просыпалась с тяжестью в груди, которая не проходила, как бы она ни старалась её заглушить.

Три года назад всё было иначе.

Тогда Ольга была бедна, отчаяна, голодна. Она стояла на краю пропасти, и пропасть смотрела на неё глазами Кати — худой, бледной, в рваных валенках. И Ольга сделала то, что сделала. Она написала письмо Уварову. Она солгала. Она выдала свою дочь за его.

Но тогда она не знала, как всё повернётся. Она думала: Уваров пришлёт доверенного человека, тот приедет, посмотрит на Катю, и Ольга будет разыгрывать сцену, и, может быть, ей поверят, а может, нет. Она была готова к любому исходу, включая позор и суд. Она не была готова к тому, что Михаил Петрович Уваров приедет сам.

Он приехал через две недели.

Ольга узнала о его приезде заранее — почтмейстер, тот самый, шепнул ей, что в город прибыл важный барин, расспрашивает про Громову. У Ольги замерло сердце. Она бегом вернулась домой, схватила Катю, села её на стул и стала судорожно соображать, что делать.

Но то, что она делала, было не судорожным — нет. Три года нужды научили её держать лицо. Она нищей, но она не дрожала перед купчихой, которая платила гроши, не дрогнула перед хозяином квартиры, который гнал её на мороз. Она умела казаться спокойной, когда внутри всё горело. И сейчас она собрала всё это умение, всю эту выучку, и приготовилась.

Михаил Петрович приехал в коляске, запряжённой тройкой, с кучером и лакеем. Колесо грохотало по мёрзлым колеям уездной Берёзовки, и мальчишки, игравшие в снежки на углу, замерли, разинув рты: таких экипажей они не видели никогда.

Он вышел, и Ольга, стоявшая у окна, увидела его: высокий, в длинном чёрном пальто с бархатным воротником, с лицом, на котором усталость и надежда боролись так явственно, что можно было прочесть их, как строки в книге. Он был красив — той тяжелой, тёмной красотой, которая бывает у людей, привыкших повелевать, но утомлённых повелеванием. Но глаза — глаза были красные, воспалённые, будто он не спал или плакал, или и то, и другое.

Ольга открыла дверь.

— Ольга Степановна? — спросил он, и голос его был хриплым, сдавленным, будто он сдерживал крик.

— Я, — ответила она ровно. — Прошу. Входите.

Он шагнул через порог, и изба показалась ему, вероятно, тем, чем была — тесной, тёмной, бедной. Но он не поморщился, не отвёл глаз. Он смотрел только на неё, и в этом взгляде была такая жажда, что Ольга на мгновение испугалась — не обмана, а того, что этот человек сделает всё, всё на свете, лишь бы найти дочь, и что против такой силы любая ложь — как соломинка против урагана.

Но отступать было поздно.

Она усадила его за стол, подала чай — последний, что был, — и стала рассказывать. Она готовилась к этому рассказу три недели, с того самого момента, как опустила письмо в почтовый ящик. Она лежала ночами, ворочалась, повторяла про себя каждое слово, каждый поворот, каждую интонацию. Она придумала историю, которая была достаточно правдивой, чтобы звучать правдой, и достаточно своей, чтобы её нельзя было проверить.

— Муж мой, — начала она, опустив глаза, — Громов, Петр Громов, царствие небесное, был охотник. Не промысловый, так, по мелочи — белка, заяц, иногда рябчик. Деревенский, таёжный, с детства в лесу. В декабре семьдесят девятого — как раз метель была, страшная, — пошёл он по белке, далеко не пошёл, вёрст пять, ну, может, семь. И заблудился. Метель, снег, ничего не видно. Он бродил, пока искал дорогу, услышал в лесу детский плач, пошел на звук и на дереве увидел свёрток. Маленький, в мехах. Он и не сразу понял, что там живое дитя.

Ольга замолчала, поднесла платок к глазам. Это был жест, который она отрепетировала: не слишком быстро, не слишком театрально — так, как делают женщины, которые привыкли терпеть и не показывать слёз, но иногда не могут сдержаться.

Михаил Петрович подался вперёд. Руки его, лежавшие на столе, сжались в кулаки, и костяшки побелели. Он не перебивал, не задавал вопросов — только слушал, и глаза его горели тем огнём, который бывает у людей, стоящих на грани.