Лед и пламя

Занять первое место и взять пояс победителя в этом году было делом чести для Ярика. Его отец, Александр, в свои двадцать два года впервые взял пояс. Ярослав не хотел отставать от отца. В память о нём он был настроен решительно, и эта решимость была не гордыней, а тихой клятвой, которую он давал каждый раз, выходя на ринг: он должен был доказать, что достоин той силы, которую отец в него вложил, того доверия, той веры, что жила в Сашиных глазах, когда он смотрел, как сын делает свои первые удары.

Финальный бой начался с запозданием из‑за проблем с электричеством. Зал погрузился в тревожную полутьму, и даже воздух, казалось, стал гуще от напряжения. Трибуны шумели, переговаривались, кто‑то нервно смеялся, пытаясь сбросить напряжение. Через полчаса электричество наконец починили, свет вспыхнул, ослепив всех на мгновение, и дали гонг к первому раунду.

Соперник попался стойкий, опытный, с глазами, в которых читалась такая же упрямая решимость. Он ловко уворачивался от ударов, будто чувствовал их ещё до того, как Ярослав успевал нанести. Каждый его блок был выверенным, каждый шаг — расчётливым. По окончании девяти раундов оба были изрядно вымотаны: их тела покрылись потом, дыхание стало хриплым, а руки — тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Но в глазах обоих всё ещё горел тот самый огонь, который не гаснет даже тогда, когда силы на исходе.

Ярославу придавала сил мысль об отце. Он вспоминал, как Саша учил его не сдаваться, даже когда кажется, что больше нет ни капли энергии. «Победа живёт в том, кто не опускает рук, когда все остальные уже сдались», — говорил он. И в начале десятого раунда, собрав все оставшиеся силы, Ярослав сделал выпад и отправил соперника в чистый нокаут. Удар был точным, выверенным до миллиметра, и в тот момент, когда соперник коснулся настила, зал будто замер на долю секунды, а потом взорвался овациями.

Стоя на пьедестале с золотой медалью на груди и держа пояс победителя, Ярослав чувствовал, как тяжесть металла смешивается с тяжестью осознания. Он представлял, как отец стоит в толпе, широко улыбается, сжимает кулаки от гордости и кричит что‑то, чего не слышно из‑за шума трибун. Он вспоминал, как в юношеской сборной получал медали и Александр разделял его радость: они обнимались, и отец говорил: «Я знал, что ты сможешь. Ты у меня боец». И вот теперь, получив такую долгожданную награду, Ярослав впервые осознал, что не с кем разделить радость победы. Рядом не было того, кто понимал бы эту радость до самой глубины, кто знал бы, какой ценой она досталась.

Мария стояла в первом ряду, и на её лице боролись две эмоции: гордость, которая расправляла плечи и заставляла глаза сиять, и страх, который прятался в уголках губ, делая улыбку чуть дрожащей. Она подошла к нему, обняла, прижала к себе так крепко, будто хотела защитить даже сейчас, когда бой уже закончился.

— Я так горжусь тобой, сынок, — прошептала она, и в её голосе слышалась не только радость, но и тихая боль, которая никуда не ушла.

Ярослав обнял её в ответ, уткнулся лицом в её волосы, пахнущие домом и спокойствием, и на мгновение позволил себе забыть обо всём. Но когда он снова поднял глаза на зал, на эти сотни лиц, сливающихся в одно яркое пятно, он понял, что эта победа — не конец пути. Это был шаг, важный и тяжёлый, но впереди было ещё много дорог. И он был готов идти по ним, храня в сердце память об отце и стараясь беречь сердце матери, даже если это означало, что ему придётся каждый раз выбирать между двумя самыми важными людьми в своей жизни.

***

Придя домой, Ярослав обнаружил мать лежащей на полу без сознания. В тот миг весь мир сжался до размеров этой комнаты, до её неподвижной фигуры, до тишины, которая вдруг стала оглушительно громкой. Золотая медаль, тяжёлый пояс, овации, гордость — всё это рассыпалось в пыль, потеряло всякий смысл. Забыв обо всём, он бросился к ней, опустился на колени, прижал пальцы к шее, ловя слабый, неровный пульс, будто от этого биения зависела сама реальность. Потом, не помня себя, вызвал скорую помощь — его голос звучал чужим, срывался, путался в словах, но в нём была отчаянная просьба: «Скорее, пожалуйста, скорее!» Все его мысли заняли переживания о матери, и эта тревога была такой острой, что резала изнутри, не давая дышать.

Констатировав сердечный приступ, врачи аккуратно уложили Марию на носилки, подключили капельницу, и её увезли в больницу, а Ярослав остался стоять посреди комнаты, где ещё витал её запах — запах уюта, выпечки, спокойствия, который теперь казался хрупким, как тонкий лёд. Несколько часов он провёл в больничном коридоре в ожидании новостей. Время тянулось медленно, тягуче, словно вязкая смола, и каждая минута растягивалась в вечность. Меряя шагами узкий коридор, он не находил себе места: его движения были резкими, нервными, будто он пытался убежать от собственных мыслей, но они настигали его снова и снова. Свет ламп казался слишком ярким, стерильный запах больницы — чужим и враждебным, а тишина, изредка прерываемая шагами медсестёр и тихим писком аппаратуры, звенела в ушах.

Когда Ярослав уже начал терять терпение, из палаты реанимации вышел врач. Уставший, с тёмными кругами под глазами, но спокойный, как человек, привыкший держать себя в руках даже в самые напряжённые моменты.

— Ну что с ней? — кинулся к нему Ярик, вцепившись в его слова, как в спасательный круг, который мог удержать его над водой, не дать утонуть в страхе.

— У вашей матери был сердечный приступ. Нам удалось купировать его, но пару дней она побудет в реанимации под наблюдением, — голос врача звучал ровно, без лишних эмоций, но в этой сдержанности было что‑то успокаивающее.

— Хорошо. Если вдруг понадобятся какие‑нибудь лекарства, вы только скажите, я всё сделаю, — Ярослав говорил быстро, будто боялся, что если замолчит хоть на секунду, всё рухнет.

— Пока ничего не надо.

— Приступ… Это сильно опасно? — в его голосе слышалась не просто тревога, а первобытный страх сына, который не готов потерять единственного родного человека.

— Всё самое страшное уже позади. Назначим лечение, будем контролировать, и всё будет в порядке, — врач положил руку ему на плечо, и это простое прикосновение вдруг оказалось тяжелее любого удара на ринге.

— Я могу её увидеть? — с надеждой спросил Ярик, и в этом вопросе была вся его уязвимость, вся его потребность убедиться, что она жива, что дышит, что улыбается хоть чуть‑чуть.

— Сегодня нет, а вот завтра, может быть, — не стал делать прогнозов врач, и в его осторожных словах чувствовалась не жестокость, а бережность человека, который знает цену надеждам и не хочет давать пустых обещаний.

Расстроенный, опустошённый, Ярослав отправился домой. Ночь накрыла город плотным покрывалом, и в квартире было непривычно тихо — эта тишина давила на виски, звенела в ушах, не давала ни минуты покоя. Переживая за мать, он почти не спал: ворочался, смотрел в потолок, считал трещины на штукатурке, пытался думать о чём‑то хорошем, но мысли снова и снова возвращались к тому, как она лежала на полу, такая беспомощная и хрупкая. Победа и медаль отошли на второй план, стали чем‑то далёким, почти нереальным. Он готов был отдать всё — все свои награды, все будущие титулы, любую славу — лишь бы с мамой было всё в порядке.

Кое‑как дождавшись утра, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь шторы, Ярослав рванул в больницу. Он шёл по коридорам, почти не замечая ничего вокруг, и сердце билось где‑то в горле, мешая дышать. Мария уже пришла в себя — её лицо было бледным, почти прозрачным, но в глазах светилось то самое упрямство, которое он знал с детства, то желание не показывать слабость, не расстраивать сына. И Ярослава пустили к ней ненадолго.

— Ну как ты? — с нежностью спросил он и присел на край кровати, стараясь не задеть провода и трубки, которые теперь казались частью её новой, хрупкой реальности.

— Не переживай, просто стало немного нехорошо, — слабым голосом ответила Мария, и даже в этой слабости она пыталась его защитить, оградить от боли.

— Немного? Ты потеряла сознание, — взволнованно отозвался Ярослав, и в его голосе звучала не упрёка, а отчаянная потребность понять, как такое могло случиться, как жизнь могла так резко измениться за одну секунду.

— Всё обошлось. Меня скоро выпишут, и мы забудем этот инцидент, — она пыталась бодриться, натянуть на себя привычную маску сильной женщины, но её рука, лежащая поверх одеяла, дрожала, выдавая то, что она хотела скрыть.

— Так, всё, свидание окончено, — бодро сказал вошедший врач, и в его энергичном тоне чувствовалась не грубость, а необходимость сохранять дистанцию, чтобы не поддаться чужой боли. — У нас процедуры.

Они попрощались — коротко, торопливо, будто боялись, что если задержатся хоть на минуту, слова станут слишком тяжёлыми. Ярослав вышел из палаты, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, который прозвучал как граница между тем, что можно исправить, и тем, что придётся просто пережить.

Не зная, куда себя деть, как унять эту внутреннюю дрожь, Ярослав поехал в клуб. Знакомые стены, запах пота и кожи, гулкие удары по грушам, скрип канатов — всё это было привычным, надёжным, настоящим. Долгая интенсивная тренировка должна была на время выгнать дурные мысли из головы, заставить тело работать так, чтобы не осталось сил ни на страх, ни на сомнения. Он бил по груше снова и снова, вкладывая в каждый удар свою тревогу, свою любовь, свою беспомощность, и с каждым ударом чувствовал, как напряжение немного отпускает, как мышцы берут на себя ту тяжесть, которую не могли удержать мысли. Пот заливал глаза, дыхание становилось тяжёлым, но именно в этой усталости было какое‑то странное утешение: пока он двигается, пока бьёт, пока держится на ногах, он может верить, что всё будет хорошо. Что мама поправится. Что они снова будут вместе, и этот страх останется позади, как тяжёлый сон, который рассеивается с рассветом.

***

Через пару дней позвонил врач и попросил прийти. Голос Семёна Николаевича звучал сдержанно, без лишних интонаций, но в этой сдержанности было что‑то, от чего у Ярослава внутри всё сжалось в тугой узел. Он быстро собрался, будто боялся, что если задержится хоть на минуту, время ускользнёт сквозь пальцы. Расплатившись с таксистом, он направился к трёхэтажному зданию больницы — серому, монументальному, с окнами, похожими на равнодушные глаза, наблюдающие за суетой города.

Поднявшись на второй этаж, Ярик пробежал мимо палаты матери. Он не остановился, не заглянул внутрь — боялся, что если увидит её сейчас, хрупкую, бледную, окружённую проводами и аппаратами, то потеряет ту холодную решимость, которая держала его на ногах. Вместо этого он направился прямо в кабинет врача, его шаги по коридору звучали гулко, как удары сердца, отсчитывающие секунды. Постучавшись, он приоткрыл дверь.

— Можно? — спросил Ярослав, и его голос прозвучал чуть хрипло, будто он долго молчал, копил слова, и теперь они выходили с трудом.

— Да, да, конечно, — отозвался Семён Николаевич, и в его тоне не было ни тепла, ни холода — только спокойная собранность человека, привыкшего сообщать тяжёлые новости.

Пройдя через кабинет, Ярослав присел на стул — жёсткий, неудобный, с облупившейся краской, будто специально созданный для того, чтобы человек не забывал, где находится.

— Вы просили заехать, — произнёс он, и в этой фразе слышалось не просто подтверждение, а отчаянное желание услышать что‑то хорошее, хоть каплю надежды.

— Да. Пришли результаты последних анализов вашей матери, — начал врач, и каждое его слово падало, как камень в тёмную воду, вызывая круги, которые расходились по всему существу Ярослава. — У неё серьёзные проблемы с сердцем.

— Какие? — взволнованно переспросил парень, и его пальцы впились в подлокотники, будто эти деревянные планки могли удержать его от падения в пропасть.

— Большая сердечная недостаточность, тахикардия. Расшатанные нервы привели к сильному износу сердечной мышцы. Если не провести срочную операцию, она может умереть, — перечислял сухие факты доктор, и в его голосе не было жестокости — только горькая необходимость говорить правду, какой бы страшной она ни была.

— Так делайте! Я подпишу все бумаги! — нервы Ярослава были на пределе, и в этом крике не было пафоса — только первобытное желание защитить самого дорогого человека, любой ценой.

— Эта операция стоит больших денег, — впервые Семён Николаевич поднял глаза на собеседника, и в его взгляде читалась не жадность, а усталое понимание того, как часто жизнь упирается в цифры, которые невозможно игнорировать.

— Сколько? — выдохнул Ярослав, и воздух в кабинете вдруг стал густым, тяжёлым, его было трудно вдыхать.

Семён Николаевич написал сумму на листке и протянул его Ярославу. Взглянув на цифры, он опешил — они казались не просто большими, а космическими, нереальными, будто кто‑то пошутил, нарисовав эти нули на бумаге. На мгновение мир сузился до этого листка, до этих чёрных знаков, которые вдруг стали важнее всех медалей, всех побед, всей его прошлой жизни.

— Я могу заплатить треть уже сегодня, — рассуждал вслух парень, его мысли метались, как загнанные звери, ища выход, любую лазейку.

— Такую операцию не делают в рассрочку. Деньги надо внести полностью, и только тогда её можно будет провести, — развёл руками Семён Николаевич, и этот жест был не проявлением безразличия, а признанием бессилия системы перед лицом чужой беды.

— Сколько у меня есть времени? — спросил Ярик, и в его голосе звучала не паника, а холодная, стальная решимость человека, который готов бороться до конца.

— Счёт идёт на дни, — спокойно и сухо ответил врач, и эти слова прозвучали как приговор, от которого невозможно спрятаться.

— Я всё понял. В ближайшие дни деньги будут. Начинайте хотя бы подготовку к операции, — твёрдо ответил он, и в этой твёрдости слышался голос отца — тот самый, который учил его не сдаваться, даже когда кажется, что выхода нет.

Выскочив из больницы, Ярослав остановился на крыльце, тяжело опираясь на перила. Холодный ветер хлестнул по лицу, но он почти не чувствовал его. Он потирал голову, судорожно обдумывая, где быстро найти недостающую сумму. Мысли неслись вихрем: продать машину, взять кредит, обратиться к спонсорам, к старым знакомым, к тем, кто когда‑то аплодировал ему на ринге. Он перебирал варианты, цепляясь за каждую идею, как за соломинку.

Вокруг кипела обычная жизнь: проносились машины, спешили по своим делам люди, кто‑то смеялся, кто‑то спорил по телефону, и весь этот привычный шум вдруг казался чужим, далёким, будто он стоял за толстым стеклом, отделяющим его от остального мира. Для всех этих людей день был просто днём, а для него — гонкой со временем, где на кону стояла жизнь матери.

Ярослав сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и эта боль была нужна ему — она напоминала, что он жив, что должен действовать, что не имеет права опускать руки. Он достал телефон, открыл список контактов и начал прокручивать имена, одно за другим, ища того, кто сможет помочь, кто услышит его, кто не скажет «извини, сейчас не могу». И в этот момент он вдруг понял, что готов на всё — на любые унижения, на любые сделки, на любую работу, лишь бы эти цифры перестали быть приговором. Лишь бы у мамы был шанс.

***

Обзвонив всех знакомых, Ярослав не увидел на своём счёте ни долгожданного пополнения, ни даже скромной помощи — денег особо не прибавилось. Он разговаривал с тренером, но тот лишь разводил руками: в ближайшее время турниров не предвиделось, а значит, и призовых, и спонсорских выплат ждать не приходилось. Недоставало больше половины суммы — той самой, что отделяла жизнь матери от смертельной черты. Он метался, как загнанный зверь, проверяя варианты, хватаясь за любую соломинку, и с каждым отказом, с каждым вежливым «сейчас не могу» внутри что‑то сжималось всё сильнее, пока не осталось почти никакой надежды.

И вот, когда он уже почти смирился с тем, что выхода нет, раздался звонок от приятеля. Договорившись о встрече, Ярик сидел в кафе, теребя от волнения салфетку, будто пытаясь выжать из неё хоть каплю уверенности. Ткань расползалась под пальцами, становясь тонкой, почти прозрачной, как его терпение.

— Привет! — поздоровался подошедший приятель, Вадим.

— Привет! Рассказывай! — с нетерпением отозвался Ярик, подавшись вперёд, словно хотел сократить расстояние между ними и быстрее добраться до сути.

— Есть место, где можно быстро заработать денег, — заговорил Вадим, присаживаясь за столик. Его голос звучал буднично, но в этой обыденности таилась искра, за которую Ярослав тут же ухватился. — Есть подпольный клуб по боям без правил. Деньги платят сразу после боя и довольно приличные, ну, за победу, естественно.

— Сколько? — выдохнул Ярослав, и в этом вопросе была вся его отчаянная надежда.

— Это надо обсуждать индивидуально. Там делают ставки. Так что заработок зависит целиком и полностью от коэффициента, — Вадим протянул листок бумаги. — Вот адрес и телефон хозяина клуба.

— Спасибо! — взяв листок, сказал Ярослав, и пальцы его дрогнули, сжимая бумажку так крепко, что она захрустела.

Попрощавшись с приятелем, Ярик вышел из кафе и принялся звонить по указанному номеру. Город вокруг жил своей обычной жизнью: прохожие спешили по делам, витрины магазинов переливались огнями, машины гудели на перекрёстках, а для него весь этот привычный шум стал фоном, бессмысленным и далёким. Договорившись о встрече, он направился в клуб, и с каждым шагом его решимость смешивалась с тяжёлым предчувствием, которое он старался не замечать.

Клуб находился в подвале невзрачного здания — серого, безликого, будто специально созданного для того, чтобы не привлекать лишнего внимания. У входа стояли два раскаченных парня, их фигуры казались монолитными, а взгляды — холодными и оценивающими. Ярослава пропустили без лишних вопросов — видимо, звонок хозяина клуба уже сделал своё дело.

Спустившись вниз, он оказался в помещении внушительных размеров, почти пустом, но от этого ещё более зловещем. По центру был обустроен ринг — его канаты казались натянутыми струнами, готовыми лопнуть от напряжения. Вокруг него стояли столики для особых гостей, а позади — обычные трибуны для остальных зрителей, менее богатых и влиятельных. Приглушённый свет добавлял антураж: жёлтые лампы отбрасывали неровные тени, и казалось, что в углах прячется сама опасность.

Бритый налысо мужчина лет пятидесяти, внушительных размеров, махнул рукой, приглашая к себе за столик. На ринге боксировали два парня — их удары звучали глухо, как удары в пустой барабан, и каждый из них нёс в себе не просто силу, а отчаяние, готовность идти до конца. За соседним столом сидело пара мужчин, похожих на охранников: их позы были расслабленными, но в этой расслабленности чувствовалась готовность к мгновенному действию. Вот то немногое количество людей, которые находились на этот момент в зале, и от их немногочисленности становилось ещё страшнее — будто всё, что здесь происходило, было слишком грязным, слишком опасным, чтобы выносить это на всеобщее обозрение.

Присев за стол к тучному мужчине, Ярослав первым начал разговор.

— Меня зовут Ярослав! — он протянул руку, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, без дрожи. — Это я вам звонил.

— Анатолий Сергеевич, — пожав руку Ярика, заговорил мужчина. Его ладонь была тяжёлой, жёсткой, как будто он привык не пожимать руки, а проверять их на прочность. — Чем обязан?

— Мне сказали, что у вас я могу неплохо подзаработать, — перешёл сразу к делу, не теряя времени. Слова звучали резко, как удары, и Ярослав сам удивлялся собственной прямоте.

— Ну, заработать‑то можно! Смотря сколько ты хочешь вложить? — усмехнулся владелец клуба, и в его улыбке не было ни тепла, ни насмешки — только холодный расчёт.

— Нисколько, — растерянно ответил Ярослав, и эта растерянность на мгновение прорвалась сквозь его броню.

— Не понял? — Анатолий облокотился локтями на стол и придвинулся ближе, и от этого движения воздух между ними будто сгустился.

— Я хотел выйти на ринг, — пояснил Ярик, и теперь в его голосе звучала не растерянность, а решимость, выкованная из отчаяния.

— Ааа… — расслабился собеседник, откинувшись на спинку стула. — Хорошо боксируешь?

— Я чемпион мира в этом году, — ответил он, как есть, без хвастовства, просто констатируя факт, который вдруг стал его единственным козырем.

— Даже так! — Анатолий Сергеевич просиял улыбкой, и в ней было что‑то хищное, предвкушающее. Он стал пристально изучать собеседника, будто оценивал не человека, а товар, который мог принести прибыль.

— Ну так что? Вы выпустите меня на ринг? — нервы Ярослава были натянуты до предела, и он боялся, что если пауза продлится ещё хоть секунду, он сорвётся.

— А почему бы и нет. Когда ты хочешь выйти? — всё же согласился Анатолий, и в этой лёгкости согласия было что‑то пугающее.

— Сегодня. Мне срочно нужны деньги, — начал успокаиваться Ярослав, получив положительный ответ, но это спокойствие было обманчивым, как затишье перед бурей.

— Хорошо, сегодня в десять приходи, — Анатолий уже начал подниматься, но вдруг остановил Ярослава жестом. — Ты же понимаешь, что здесь другие правила. Точнее сказать, нет правил, и соперник может оказаться из другой весовой категории.

— Я понимаю, — спокойно ответил он, хотя внутри всё кричало от тревоги, и ушёл, чувствуя на себе тяжёлый взгляд владельца клуба, который, казалось, уже считал прибыль.

На улице воздух был холодным и резким, как пощёчина, и Ярослав глубоко вдохнул, пытаясь привести мысли в порядок. Он знал, на что идёт, понимал, что этот путь опасен, что правила здесь — это просто слово, которое ничего не значит. Но счёт шёл на дни, а иногда, чтобы спасти того, кого любишь, приходится ступать на тёмную дорогу, где свет дают только отчаяние и надежда — две самые хрупкие вещи на свете.

ГЛАВА 2

К десяти вечера Ярослав вернулся. Зал был забит битком — гул голосов сливался в сплошной низкий рокот, а воздух, густой от запаха пота и дешёвого одеколона, едва шевелился от редких порывов сквозняка. Контингент был разный: в первых рядах теснились азартные завсегдатаи с горящими глазами, чуть поодаль — суровые мужчины в тёмных куртках, чьи лица хранили непроницаемое спокойствие, а в тени углов прятались те, кто пришёл не за зрелищем, а за расчётом.

Выйдя на ринг, он увидел то, чего так опасался. Соперник был из тяжёлого веса — громадная фигура, похожая на скалу, обтёсанную ветрами и ударами: широкие плечи, массивная шея, кулаки, словно отлитые из чугуна. А Ярослав из лёгкого — стройный, жилистый, с быстрыми, почти нервными движениями. Бой будет не из лёгких, отметил про себя Ярик, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.

Был дан гонг к первому раунду. Звук ударил по нервам, резкий и беспощадный, как щелчок затвора. Оба были настроены на победу, но у соперника было преимущество — не только в весе, но и в холодной уверенности, застывшей в его тяжёлом взгляде. Ярослав не намерен был сдаваться. Он уворачивался как мог, изгибаясь, словно тень, скользя по канвасу, не забывая при этом наносить удары — быстрые, хлесткие, будто вспышки молний в темноте. Пот заливал глаза, стекал по вискам, капал на пол, оставляя тёмные пятна на матах.

По истечении семи раундов Ярик изрядно вымотался. Его дыхание стало рваным, каждый вдох отдавался болью в груди, а руки, ещё недавно лёгкие и стремительные, теперь казались налитыми свинцом. В восьмом раунде он взял инициативу в свои руки и перешёл в наступление. Проведя серию ударов, Ярослав с трудом, но всё же удалось отправить соперника в нокаут. Тот рухнул на пол с глухим, тяжёлым звуком, похожим на падение каменной глыбы, и зал взорвался криками — одни ликовали, другие мрачно кивали, подсчитывая убытки.

После боя Анатолий Сергеевич зашёл в раздевалку. В тесном помещении пахло йодом и старой кожей, а тусклая лампочка отбрасывала резкие тени на стены. Хозяин клуба поздравил с победой и отдал деньги. Коэффициент был хороший, и сумма получилась немалая, но всё равно не хватало — этой суммы едва хватило бы на первый взнос, а завтра могло быть уже поздно.

— Скажите, я могу выйти на бой ещё раз? — осведомился Ярослав, подсчитывая полученные деньги. Пальцы его дрожали, а взгляд был прикован к купюрам, словно они могли вдруг умножиться сами собой.

— Конечно, можешь! Приходи завтра, — отозвался Анатолий, устало потирая виски.

— А сегодня? — не отступал парень, голос его звучал твёрже, чем он сам себя чувствовал.

— Сегодня? — удивился мужчина, в его глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Ты себя видел? Ты хороший боец, но если выйдешь сейчас, тебя положат в первом же раунде. Ты хорошо заработал, неужели тебе не хватает? — хозяин клуба не понимал столь безрассудного поступка, и в его голосе слышалась не просто досада, а искреннее беспокойство.