После третьего колокола

Когда позвонила Габриэлю, она старалась говорить спокойно и не смогла. На дальнем конце линии кто-то тихо кашлянул: не мужчина, отвечавший Норе, а ребёнок. Габриэль на мгновение замолчал, потом спросил, закрыты ли шторы. «Вы не один?» — выдохнула Нора. «Я один», — сказал он. И в этом слишком простом ответе было столько усталости, что Нора впервые подумала: человек на другом конце телефонной линии тоже кого-то ждёт.

Утром на подоконнике обнаружились грязные следы детских пальцев: четыре маленькие дуги и отпечаток большого пальца. Изнутри стекло было чистым. На внешней стороне кто-то написал в запотевшем прямоугольнике:

«ПОСЧИТАЙ НАС».

Нора сфотографировала надпись. На экране телефона вместо букв получились бесформенные полосы конденсата. Она сделала ещё снимок. Буквы вернулись, но теперь складывались в другое слово:

«ПОЖАЛУЙСТА».

Нора долго смотрела на экран. Затем выключила телефон и впервые подумала, что вернуться сюда было не её решением.

К рассвету Нора обнаружила, что не умеет восстанавливать события прошедшей ночи в правильном порядке. Она помнила голос матери, запотевшее стекло, разговор с Габриэлем. Но когда пыталась восстановить, сколько минут прошло между вторым ударом и появлением женщины, воспоминания расходились, как две звуковые дорожки, записанные с разной скоростью. Она принесла из спальни ноутбук и открыла программу, которой пользовалась на работе. На телефонной записи сохранился металлический гул. После него возникали двадцать восемь коротких провалов, хотя микрофон лежал неподвижно.

Она позвонила Лоре в Ливерпуль и попросила прослушать файл, не называя причины. Коллега ответила почти сразу: «У тебя там ошибка кодирования. Или кто-то нарочно вырезал слоги». Нора спросила, слышит ли Лора колокол. «Какой колокол? — удивилась та. — Тут дождь и будто дети играют на расстоянии». Нора включила запись снова. Из динамика шёл только низкий звон. Она попросила Лору сохранить копию на отдельном диске и никому не отправлять. Впервые за сутки чувство беспомощности уступило место привычному профессиональному раздражению: у звука, даже необъяснимого, должны существовать свойства, которые можно проверить.

В полдень приехал Габриэль. Он снял обувь у порога и первым делом спросил, спала ли она. Нора сказала, что это не медицинский осмотр. Мужчина кивнул так, будто признал справедливое замечание, и осмотрел окно. На подоконнике лежала тонкая дорожка серого ила. Он взял ватную палочку из аптечки, собрал немного грязи в пакет и подписал дату. «Вы уже видели такое?» — спросила Нора. «Впервые за четыре года не пытаюсь убедить себя, что не видел», — ответил он.

Нора показала ему два снимка надписи, которые отличались одним словом. Габриэль долго смотрел на телефон. Потом открыл собственную галерею: четыре года назад он сфотографировал дверь спальни сына. На первом снимке на дверной табличке было написано «ЭВАН». На втором, сделанном через минуту, табличка была пуста. Изображения имели одинаковое время и одинаковое освещение. Когда он показал снимки жене, на её телефоне оба оказались пустыми. «Я перестал спорить после этого, — сказал он. — Не потому, что смирился. Споры стирали ещё и то немногое, что я сохранил».

Вечером Нора села за кухонный стол и выписала в тетрадь два столбца: «То, что я видела» и «То, о чём мне сказали». Во второй столбец попало почти всё: мать возвращается, дети исчезают, правила нужны для спасения. В первом были следы пальцев, испорченная аудиодорожка и два непохожих снимка. Этого было мало для объяснения. Но достаточно, чтобы не покидать деревню до тех пор, пока кто-нибудь не покажет, почему люди здесь молчат по команде колокола.

ГЛАВА 3. ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ НЕ СЛЫШИТ

Рут Колдер работала в библиотеке, занимавшей бывшую аптеку. Книг там было меньше, чем старых газет и папок с земельными актами. Нора пришла к открытию. Она не собиралась объяснять свои вчерашние видения, но Рут сразу спросила:

— Вы не ответили?

— Не ответила.

Рут упёрлась ладонью в край стойки и медленно выдохнула.

— В таком случае у нас ещё есть время.

— Мне нужен нормальный разговор. Без загадок. Почему ночью возле моего дома стояла женщина, похожая на мою умершую мать?

— Потому что это было единственное лицо, которому вы могли ответить.

Рут вынула из ящика лист, на котором от руки были напечатаны правила деревни. Точнее, написаны заглавными буквами, как инструкции при пожаре.

«Первый удар — погасить свет. Второй — закрыть рот. После третьего нельзя произносить ни слова до возвращения звуков на улице. Не отвечать голосам знакомых. Не открывать окна. Не пересчитывать ступени церковной лестницы ночью».

— Последнее зачем?

— Потому что их никогда не бывает столько же, сколько днём.

Нора почти рассмеялась, но Рут достала из нижнего шкафа альбом с выцветшими фотографиями. На первой странице была деревенская ярмарка 1974 года. Толпа у павильона с пирогами, мужчины в праздничных костюмах, дети у карусели. На второй — воскресная служба 1991 года. На третьей — свадьба 2006-го. Нора заметила нечто одинаковое в каждом снимке: самые младшие лица принадлежали подросткам.

— Здесь действительно не живут маленькие дети?

— Живут недолго, — ответила Рут и тотчас исправилась: — Так говорили раньше. Сейчас никто не остаётся с ребёнком. Мы советуем уехать до родов.

Нора осмотрела книги учёта. Рождения прекращались примерно в 1978 году; с тех пор их было два, и обе записи заканчивались словом «переезд». Ни свидетельства, ни нового адреса. В строках смерти тоже были странные пропуски: номера актов шли подряд, но имена некоторых умерших отсутствовали.

В библиотеке пахло влажной бумагой и ладаном. На столе стояла коробка, в которую Рут складывала найденные вещи: детскую пуговицу, ключ без замка, фотографию женщины, у которой было выцарапано лицо. Она не держала предметы за стеклом. Иногда открывала коробку перед посетителями, надеясь, что кто-нибудь узнает пропавшее. Люди обычно быстро отворачивались и говорили, что пришли за газетой.

Нора попросила показать правила целиком. На обороте листа не было даты и подписи. Почерк принадлежал нескольким людям: слово «колокол» выписано каллиграфически, остальные строки спешно, разным нажимом. Рут рассказала, что лист переписывают каждые десять лет, потому что старые тексты становятся нечитаемыми. «Буквы выцветают?» — спросила Нора. «Иногда. Но чаще люди перестают понимать, почему они их написали». Однажды женщина произнесла ночью имя сына, который умер до рождения её второго ребёнка. Утром семья не помнила даже, что у них был первый мальчик. Запись о нём не исчезла — из неё исчезло место для подписи.

Нора не удовлетворилась рассказом. Она подошла к шкафу с метрическими книгами и начала раскладывать по годам свидетельства о рождении и смерти. На некоторых страницах чернила выглядели свежими, а бумага была ломкой. В бухгалтерском отчёте за 1978 год дети числились покупателями школьных тетрадей; в приходском отчёте того же года детей будто вовсе не было. Нора отметила обе страницы, потом обнаружила, что на одном снимке, сделанном минуту назад, пустое место находилось не там, где прежде. Не надпись переместилась — местами поменялись предметы на столе.

Рут наблюдала за ней из-за стойки. «Вы работаете с записями?» — спросила она. Нора рассказала о реставрации магнитных лент и архивной плёнки. Рут некоторое время молчала, потом достала из ящика испорченную бобину. На бирке было написано: «Приходской хор, 1962». «Попытайтесь восстановить звук, — сказала она. — Мне интересно, почему здесь записан детский голос, если детям на той службе не полагалось быть». Нора пообещала попробовать, но отстранила бобину подальше от телефона: металлическая лента была покрыта бурой пылью, похожей на ржавчину из воды под школой.

Прежде чем они пошли к Агате, Рут вынула из ящика отдельную карточку. На ней было написано только: «Габриэль Шоу. Не спрашивать о комнате». Нора подняла глаза. Рут смутилась и забрала карточку. «Иногда молчание — единственный способ не поранить человека», — сказала она. «А иногда — лучший способ оставить его одиноким», — ответила Нора. Никто из них пока не понимал, насколько дорого им обойдутся обе эти мысли.

Рут отодвинула папку.

— Есть человек, с которым вам надо встретиться. Она знает то, чего не знаю я.

Женщину звали Агата Рид. Ей было девяносто один, она жила над бывшей лавкой часовщика и не слышала с рождения. Рут принесла блокнот и тонкий карандаш.

Агата прочла написанный Норой вопрос: «Почему люди исчезают?» Она посмотрела на Нору долгим внимательным взглядом, затем вывела неровными буквами:

«Они не исчезают. Исчезает место, которое для них было приготовлено».

Нора попросила объяснить. Агата открыла комод, где лежали десятки альбомов. На каждой странице — рисунки лиц, даты, имена. Кое-где имена повторялись по несколько раз, словно художница боялась забыть написанное. На последнем листе значилось: «Джеймс Харт. 18 октября 1998».

— Кто это? — спросила Нора.

Агата показала на неё карандашом и написала: «Твой отец».

— У меня не было отца.

Старая женщина покачала головой. Она не спорила; спорить было бы бессмысленно. Вместо этого достала чёрно-белый снимок: Клара, ещё молодая, рядом с высоким мужчиной в круглых очках. Между ними пустовало место, где бумага была аккуратно вырезана ножницами.

На обороте значилось: «Клара, Джеймс и наша маленькая...» Последнее слово было стёрто до дырки.

Агата взяла карандаш ещё раз.

«Он исчез в ту ночь, когда появилась ты».

Агата не позволила Норе унести снимок. Она закрыла альбом рукой, затем написала в блокноте: «Не вещи принадлежат нам. Мы отвечаем за то, чтобы они пережили нас». Нора почувствовала раздражение. Ей казалось, что старуха прикрывается красивыми словами, чтобы не ответить на прямой вопрос. Она написала крупно: «ПОЧЕМУ МОЯ МАТЬ НИЧЕГО МНЕ НЕ РАССКАЗАЛА?» Агата прочитала, повернула страницу и написала: «Потому что она заплатила за возможность рассказывать тебе другое».

Дверь квартиры открылась. Вошла женщина с пакетом картофеля и лекарствами. Она представилась Бет, соседкой Агаты, и сразу спросила, опять ли та заставляет гостя плакать. Нора удивилась её спокойствию. Бет знала о рисунках, но ни во что сверхъестественное не верила; по её словам, Агата с детства коллекционировала чужие истории. «Полдеревни приходят к ней подтверждать свои воспоминания, — сказала Бет. — Потому что иной раз полезно, чтобы кто-то не соглашался с тобой». Нора спросила, почему людям нельзя просто фотографировать всё подряд. «А вы попробуйте сфотографировать то, что уже забыли искать», — сухо ответила женщина.

Бет показала Норе маленькую деревянную коробку с каталожными карточками. На каждой было имя, дата первого упоминания, описание свидетеля и пометка о достоверности. Против многих записей стояло слово «сомнительно». Нора впервые уважительно посмотрела на работу Агаты. Та не объявляла каждую догадку фактом; она различала слух, документ и собственное наблюдение. На карточке Джеймса Харта значилось: «Видела лично. Рядом с Кларой. Пятница, 16 октября 1998. Воскресенье, 18 октября, — отсутствует». Ниже красным карандашом: «В церковном архиве должно быть свидетельство венчания».

Нора спросила, почему Агата не обращалась к полиции. Старуха написала ответ, затем перечеркнула его. На втором листе появились слова: «Однажды обращалась. После этого у полицейского исчезла дочь». Нора ждала пояснения, но Агата закрыла блокнот. Бет отвела её в коридор и тихо сказала, что упомянутый полицейский ещё живёт в ближайшем городе. Теперь он поливает цветы в саду при детской больнице. «Не спрашивайте у него о дочери внезапно. Сначала скажите, от кого пришли».

Уходя, Нора увидела на двери квартиры лист бумаги, закреплённый четырьмя кнопками. Там было написано: «Меня зовут Агата Рид. Я живу здесь. Сегодня среда». Ниже соседка каждый день вписывала дату. Старая женщина была не только хранительницей чужих имён. Она боялась однажды не вспомнить собственное. От этой мысли Норе стало страшнее, чем от ночного лица за стеклом: исчезновение можно пережить изнутри, не заметив момента, когда оно случилось.

ГЛАВА 4. ПУСТОЕ МЕСТО ЗА СТОЛОМ

У Норы было вполне конкретное детство. Красный велосипед без тормозов, ковёр с кораблями в гостиной, соседский пёс, который крал её бутерброды. Она помнила, как мать учила её завязывать шнурки и как в двенадцать лет она плакала над умершим хомяком. Ни в одном воспоминании не было Джеймса Харта. Нельзя потерять человека, которого никогда не встречал.

И всё же фотография лежала у неё на коленях, а улыбающаяся Клара смотрела на мужчину с выражением, которого дочь прежде не знала. Не усталым, не озабоченным. Счастливым.

— Почему мама никогда не рассказывала о нём? — спросила Нора у Габриэля, который пришёл после полудня.

— Возможно, потому что не помнила.

— У неё были проблемы с памятью, но не настолько.

— Я говорю не о болезни.

Габриэль поставил на стол два бумажных стакана с кофе и сел напротив. Он был человеком, который не любил длинные вступления.

— Четыре года назад, — начал он, — я проснулся и обнаружил, что в моём доме одна спальня лишняя. Всё в порядке: кровать застелена, шкаф закрыт, на стене отметины роста. Только я не мог вспомнить, кто там жил. Жена сказала: «Ты всегда мечтал о детях. Вот и сделал комнату». Она сама плакала, пока это говорила, но не могла объяснить почему.

Он поднял рукав, показав букву на запястье.

— Я набил её ещё раньше. После той ночи не помнил, зачем. На прошлой неделе Агата показала мне рисунок мальчика с моими глазами. Подпись: «Эван Шоу, шесть лет». В этот день у меня впервые за четыре года заболело сердце так, будто его кто-то сжал рукой.

— И вы спокойно продолжаете жить здесь?

— Нет, — сказал Габриэль. — Я совсем не спокойно живу здесь.

За окном библиотечной кухни прошли подростки в школьных куртках. Один нёс над головой велосипедное колесо. Они умолкли, увидев Габриэля. Нора впервые заметила: люди здесь не спрашивали друг друга, как дела, а внимательно смотрели в лицо, будто проверяли, всё ли на месте.

Снимок Джеймса не давал Норе покоя. В Ливерпуле она привыкла работать с неполными записями: магнитные ленты рвались, голоса растворялись в шипении, семейные кассеты превращались в кашу из случайных звуков. Обычно достаточно было терпения, чтобы вернуть хотя бы одну фразу. Теперь перед ней был человек, целиком вырезанный из воспоминаний, и привычные инструменты бессильны. Она записала в блокноте три вопроса: кто последний видел Джеймса; почему его не помнит Клара; почему Агата помнит.

Габриэль ответил не на тот вопрос, которого она ждала. Он рассказал, что после исчезновения сына перестал заходить в комнату с зелёной дверью, потому что каждый раз находил там разное количество игрушек. Однажды на полу лежало девять деревянных кубиков. На другой день — восемь. Врач сказал, что после тяжёлой утраты люди часто замечают подобные несовпадения. Врач, разумеется, был прав в общем случае. Габриэль тоже попытался поверить. Но спустя месяц кубики сложились в слово «ПАПА», хотя ни на одном из них не было букв.

Он замолчал, когда мимо прошла женщина с коляской. Нора машинально обернулась. В коляске лежал мешок с картофелем. Женщина заметила взгляды и ускорила шаг. Габриэль сказал, что детскую коляску здесь используют для чего угодно, только не для детей. Это звучало почти смешно, если не знать, что после возвращения Эвана он планировал катать сына по тем же улицам на велосипеде, который четыре года хранил в гараже.

Нора спросила, не пытался ли он уехать. «Пытался дважды», — ответил он. Первый раз выехал на рассвете и через час оказался на той же заправке, хотя проехал сорок миль. Второй раз заночевал в гостинице другого города, но проснулся в собственной спальне. На прикроватной тумбе лежал оплаченный чек за номер. С тех пор он не рассказывал об этом никому. «Может быть, вы вернулись сами и забыли», — сказала Нора. «Возможно», — согласился Габриэль. Это спокойное «возможно» было хуже любой попытки переубедить её.

Перед уходом он оставил номер телефона на обратной стороне аптечного чека. «Если решите ехать в Ливерпуль, предупредите», — сказал он. «Боитесь, что я застряну на дороге?» «Боюсь, что вы доедете и перестанете помнить, зачем приезжали». Нора хотела возразить, но уже не была уверена в собственном праве на уверенность. В сумке у неё лежал снимок неизвестного мужчины, которого её мать обнимала как мужа. Это была вещь, которой реальность пока не нашла названия.

— Мне нужно в архив, — сказала она. — Найти Джеймса Харта. Сначала документы, потом ваши истории.

Габриэль кивнул.

— Архив в церкви. Ключ у пастора. Лучше просить при свете дня.

Возвращаясь домой, Нора увидела за изгородью девушку лет четырнадцати. Та сидела на мокрой скамейке, рисуя что-то на обратной стороне магазинного чека. Девушка подняла голову.

— Вы из города? Здесь можно купить детскую обувь?

— Кажется, нет. А зачем?

— Я нашла пару сапог в нашем шкафу. Размер на семилетнего ребёнка. Мама говорит, что это мои старые. Но на подошве написано «Эмма». И я не знаю никакой Эммы.

Девушку звали Иви Слейд. Нора заметила, как она сжимает чек, и попросила показать рисунок. На бумаге были две девочки под общим зонтом. Одна — подросток. Другая — маленькая, с обрезанной чёлкой. Вместо лица у младшей Нора увидела только белый овал.

— Я рисую её каждый день, — прошептала Иви. — И каждый день забываю нарисовать глаза.

Нора хотела спросить ещё, но девочка отпрянула от неё с таким испугом, словно увидела над её плечом кого-то третьего.

— У вас на воротнике мокрый мел, — сказала Иви.

Нора провела пальцами по ткани. На чёрном воротнике пальто действительно лежала тонкая белая пыль. Она пахла подвалом и холодным камнем.

ОТСТУПЛЕНИЕ. СЕНТЯБРЬ 2022 ГОДА. КОМНАТА ЭВАНА

За четыре года до возвращения Норы Габриэль Шоу купил сыну велосипед. Зелёный, с широкими колёсами и серебристым звонком, который Эван проверял по пять раз на каждой прогулке. Мальчику было шесть. Он боялся темноты, но не боялся ран, всегда просил показать ему ссадину после обработки и хотел стать фельдшером, как отец. По воскресеньям они ездили на мост через реку. Габриэль позволял сыну бросать в воду бумажные самолётики, если тот обещал потом собрать мокрые обрывки у берега. Эван почти всегда нарушал обещание.

В ту ночь Габриэль вернулся с дежурства поздно. Жена, Марта, встретила его на кухне и сказала, что мальчик никак не засыпает: ему кажется, будто кто-то зовёт из сада. Габриэль поднялся к сыну. Эван сидел на кровати, держа игрушечного динозавра за хвост. «Мужчина под деревом знает моё имя», — сказал он. Отец проверил окно. Во дворе никого не было. Он пообещал поставить ночник и вернулся в кухню допить чай.

Когда ударил первый колокол, Марта инстинктивно выключила свет. Её с детства учили этому правилу, но она не верила, что оно что-то объясняет. Второй удар заставил их замолчать. Перед третьим Габриэль услышал, как сын в коридоре называет своё имя. Он вскочил, но уже было поздно. От окна донёсся чужой детский голос: «Папа, ты меня слышишь?» Эван ответил: «Я здесь». Слова были простыми, будничными. Габриэль сам научил мальчика так отвечать, чтобы они не терялись в лесу.

Звук в доме исчез. Не стало даже гудения холодильника. Габриэль добежал до лестницы и увидел сына у окна. Мальчик стоял вполоборота, руки бессильно опущены. За стеклом на уровне его лица висела маленькая бледная ладонь. Эван обернулся к отцу и попытался улыбнуться. Потом пространство между двумя ступенями словно растянулось. Габриэль шагнул, споткнулся и упал. Когда поднялся, коридор был пуст. Окно оставалось закрытым. На подоконнике лежал бумажный самолётик с размытыми буквами «ПАПА».

Марта прибежала на шум и спросила, почему муж кричит. Он назвал Эвана, но она не поняла. «Какого Эвана?» — повторяла женщина. «Нашего сына». Марта плакала, извинялась, уверяла, что они никогда не могли иметь детей. Она показывала старые фотографии: на одних была только она, на других рядом стоял муж. Габриэль видел, как у снимков остаются лишние белые поля. В памяти возникала пустота, похожая на комнату, из которой вынесли мебель, не тронув пыль на полу.