Кто-то должен доесть небо

— Вынимаем.

— Вера, подожди…

— Вынимаем сейчас.

Дина отступила. Вера перенесла блюдо на стол. Огоньки продолжали мигать. Где-то у самого берега завалилась высокая тонкая конструкция. Она ломалась очень медленно, и Вера успела понять, что видит обрушение, раньше, чем оно закончилось.

Дина взяла блокнот. Записала время. Зачеркнула. Сняла очки и села рядом с Верой.

— Девять минут, — сказала она.

Борис захлопнул холодильник. На его дверце висела магнитная карточка с телефоном доставки еды. Он сорвал её и положил изображением вниз.

Они сидели вокруг блюда до тех пор, пока снег не прекратился.

Позже Зоя всё-таки разогрела суп. Ели в коридоре, из чашек. Вера не смогла заставить себя сесть за кухонный стол с ложкой.

6 Пять зим

Снег пришёл сразу с четырёх сторон.

Лиор видел, как падают первые хлопья, но не чувствовал холода. Он стоял на сигнальной площадке в расстёгнутой куртке. За его спиной рабочие пытались поднять складскую балку, рухнувшую ещё во время Рассечения. Тала кричала на них, чтобы не лезли под груз. Потом один из рабочих остановился и показал на горы.

Кручи исчезли в белой полосе.

Обсерватория находилась ближе к морю, чем горные посёлки, и снег добрался до неё позже. Лиор успел занести внутрь зеркала. Мира схватила карты. Ивас, увидев первый лёд на ступенях, прижал к груди журнал наблюдений. В нём были записи за сорок семь лет. Он нёс их так, словно в зале находились хищники.

На берегу снег растаял почти сразу.

В глубине страны он остался.

Через неделю в город пришли первые беженцы. Их вели по заметённой дороге люди, завернувшие лица в мешковину. Женщина несла пустую птичью клетку. Лиор подошёл помочь, увидел внутри замёрзший комочек и отступил. Женщина решила, что он боится заражения, и стала уверять: птица здорова, просто уснула.

Беженцы говорили о второй зиме.

Лиор переспросил.

Пожилой мужчина с воспалёнными глазами ответил, что первая выморозила озимые, а вторую они решили не ждать. Они ушли из деревни, когда на реке опять встал лёд.

— Снег пошёл девять дней назад, — сказала Мира.

Мужчина заплакал от злости. Он начал перечислять умерших. При каждом имени указывал, кому человек приходился родственником, словно готовился предъявить доказательства самой зимы.

Они провели его в обсерваторию.

Ивас выслушал, долго разглядывал руки гостя, потом велел Мире принести карту. Ту самую, на которой едва успели отметить трещины после Рассечения.

— Куда вы ходили? Покажите по дням.

Мужчина водил пальцем от гор к морю. После каждого перехода Мира ставила отметку. Получалось, что он шёл одиннадцать месяцев. За это время прибрежные часы отсчитали десять суток.

В следующие дни вернулись ещё трое. У всех время шло по-разному. Торговец, ушедший на восток за солью, нашёл жену умирающей от старости; когда он вышел обратно к морю, седина появилась и в его бороде. Девочка, отправленная в школу к тётке, вернулась женщиной. Она держала за руку своего ребёнка и никак не могла поверить, что мать всё ещё ждёт её к ужину.

Лиор сперва решил, что виноваты дороги. Они с Мирой поставили четыре одинаковых часовых механизма вдоль берега, а пятый отнесли на восточный склон. На рассвете зажгли прибрежный сигнальный огонь. К тому времени, когда он погас, на склоне прошло три дня.

Маятники остались целыми.

Лиор разобрал пятый механизм, проверил ось, заново отмерил длину подвеса. Всё было исправно. Он сидел перед ним до ночи, ожидая, что найдёт ошибку в собственной работе. Ошибка была бы великолепным, почти счастливым открытием.

Наутро Мира сказала:

— Надо ещё дальше.

— Там замёрзнем.

— Если останемся, не узнаем.

Тала достала лошадей. На прощание велела вернуться к вечеру и осеклась. Потом стянула с пальца кольцо и дала Мире.

— Покажи мне, когда вернёшься. Чтобы я сразу поняла, кто ты.

Они ехали по дороге, на которой Лиор бывал десятки раз. За последним складом воздух начал уплотняться. Деревья всё чаще качались без ветра; на одной ветке успевали распуститься листья, пока на соседней ещё держался снег. У постоялого двора им навстречу вышел мальчик, узнал Мирину лошадь и позвал отца. Отец пришёл с костылём. Мира смотрела на него слишком долго.

Лиор спросил, знакомы ли они.

— Это мой брат.

Брат обнял её и сказал, что похоронил мать два года назад.

Мира заехала во двор. Слезла, привязала лошадь, попросила воды. Лиор остался у калитки. Он видел, как она умывается над лоханью, очень тщательно, захватывая шею. Брат стоял рядом, опираясь на костыль. Оба молчали.

В доме Мира пробыла меньше часа по своим часам. К тому времени, когда они двинулись обратно, в её волосах появилась широкая белая прядь.

Лиор заметил её только на берегу.

Мира показала Тале кольцо. Тала не рассмеялась. Она посмотрела на волосы, потом вывернула карманы куртки в поисках гребня. Гребня у неё не оказалось. Мира сказала, что ей не надо, и обе отвернулись.

У костра Ивас выслушал их отчёт.

Он чертил на песке концентрические линии. Ближе всего к морю время ещё поддавалось сравнению с небесным. За первой линией ускорялось. За следующими делалось непригодным для сравнения. Холод изменил даже прибрежные часы; Ивас не знал, останутся ли проведённые им границы на прежних местах к утру. Они жили у раны, и рана удерживала их рядом с тем, кто её нанёс. Там, где прежде тянулись дороги, теперь лежали чужие жизни, способные закончиться прежде, чем путник доберётся до их ворот.

— Если вернуться домой, — сказала Мира, — можно не успеть вернуться сюда.

Ивас кивнул.

— Если остаться здесь, можно не успеть домой, — добавила она.

На это старик не ответил.

Лиор дотронулся до бороды. Она стала жёсткой, незнакомой. Пока он ездил к горам, над городом висело то же огромное лицо. Женщина казалась такой же, как прежде. В уголке её глаза блестела влага.

Он поднял зеркало и подал сигнал, обозначавший число пять. Столько зим, если верить брату Миры, прошло на перевале со времени Рассечения.

Сверху ответили пятью вспышками.

Лиор упал на колени. Он ненавидел эту правильность. Хотел, чтобы она хоть один раз ошиблась и тем самым показала: ей тоже чего-нибудь не хватает, она тоже находится под небом, которого не может понять.

7 Слова для тёплой воды

После холодильника Вера отнесла на веранду все ножи.

Дина сказала, что это ничего не изменит. Изменило: на кухне стало легче двигаться. Вера больше не хваталась за край стола, увидев знакомый блеск. Зоя принесла хлеб уже нарезанным. Овощи для супа чистили в летней кухне, за стеной. Даже Борис, который поначалу бурчал, что они ведут себя как дети, спускался во двор, когда ему требовалось заточить карандаш.

Над блюдом закрепили лампу холодного света. Её держатель раньше служил для прививок. Борис приспособил три зажима и обещал купить настоящую лабораторную стойку, как только станет ясно, где её продают. Под лампой город был виден лучше. По краям темнела тонкая кайма. Вера каждые полчаса измеряла её на фотографии и всякий раз немного меняла наклон телефона, отчего сравнивать снимки оказывалось невозможно.

Дина показала ей, как поставить метки.

— Это растёт? — спросила Вера.

Дина не успела ответить.

— Только не говори пока, что рано судить.

— Растёт, — сказала Дина.

Они опустили прозрачный колпак. Внутри на стекле выступили мелкие капли. Через четверть часа снизу начались сигналы. Вспышки шли попарно, с долгим перерывом. Вера ответила тем же.

Вспышки повторились.

— Он нам что-то сообщает, — сказала Зоя.

— Мы ему тоже.

Вера положила фонарик. До этого момента обмен светом представлялся ей разговором. Теперь она поняла, что они могли все эти дни повторять друг другу просьбу прекратить.

Дина принесла бумагу. Нарисовала круг, рядом два круга, потом три. Борис держал лист над блюдом. Снизу через некоторое время ответили одной вспышкой, потом двумя и тремя.

Следующий лист они составили из чёрного и белого квадратов. Вера поочерёдно освещала их. Зоя делала пометки. Дина измеряла длительность ответа. Они работали до ночи и смогли установить только одно: внизу тоже пытались научиться.

Утром там появилась площадка.

Её расчистили возле высокого здания с круглой крышей. На площадке разложили белые полосы. Через лупу Вера различила повторяющийся знак: короткую линию, над которой стояли три точки.

Она перерисовала его на бумагу.

Показала вниз.

На площадке замигал свет. Вера прочла в этом одобрение и тут же испугалась собственной догадливости. Люди ведь могли возражать.

Дина предложила показывать вещи.

Они показали ложку. Зеркало. Лист груши. Для каждого предмета внизу выкладывали новый знак. На их глазах возникал словарь, в котором пока отсутствовали все необходимые слова. Они могли показать воду, но не могли спросить, нужна ли она. Могли показать лист, но не могли объяснить, что такое дерево. Не знали, обозначает ли чужой знак сам предмет, его размер, угрозу или имя существа, державшего предмет.

Борис предложил нарисовать человека.

Нарисовал. Посмотрел на результат и добавил руки.

Зоя отобрала карандаш.

Долгое время с человечком ничего не происходило. Потом внизу появились две фигуры. Между ними лежала чёрная полоса. Одна фигура была перечёркнута.

Все замолчали.

Вера подняла глаза на Дину.

— Что мне делать?

Дина рассматривала знак и всё время поправляла очки.

Вера взяла карандаш, нарисовала свою ладонь. Рядом — грушу до разреза. Потом нож. Карандаш перестал писать; пришлось сильнее надавить. Она выронила его, подняла, снова выронила. Внизу двигались люди. Там уже ждали следующий лист.

Она нарисовала две половины.

Потом поставила между ними ладонь и зачеркнула нож.

Борис повернулся к двери. Зоя сидела очень прямо, не касаясь спинки стула. Дина прижимала пальцы к губам.

Вера держала бумагу над блюдом.

Снизу долго не отвечали. В какой-то момент она начала опускать лист, но на площадке появился человек. Её лупа была недостаточно сильной, чтобы различить его лицо. Человек подошёл к белому знаку и ногами разбросал полосы.

Потом он поднял голову.

Вера поняла, что он смотрит на неё.

Она не смогла отвести глаз. Ей хотелось объяснить, как всё произошло. Показать завтрак, утро, пустую кухню. Сказать, что она не знала. Но нарисованные половины оставались половинами, нож — ножом, а у человека внизу были причины стоять на разрушенной площадке, которых она ещё не могла назвать.

Она положила лист перед собой и накрыла ладонями.

Вечером Вера попыталась поесть яйцо. Постучала скорлупой о край тарелки, расколола и вдруг закрыла обе половинки обратно.

Зоя забрала яйцо. Села напротив и съела его, не торопясь. Потом сварила ещё одно и поставила перед сестрой.

— Поешь, — сказала она.

Вера смотрела на целую белую скорлупу.

— Откуда ты знаешь?

Зоя не спросила, о чём она. Несколько минут они сидели молча. Потом сестра ответила:

— Не знаю.

Вера всё-таки съела яйцо. Вкус был обыкновенный. Она не почувствовала облегчения и подумала, что теперь ей предстоит научиться жить также и с этим.

8 Имя над морем

Лиор разорвал бумагу, которую Мира только что принесла из типографии.

Бумага была дорогой. После Рассечения её собирали по уцелевшим лавкам; чистые обороты торговых книг шли на карты, старые афиши — на извещения о пропавших. Мира остановилась в дверях, посмотрела на обрывки и ничего не сказала.

Это заставило его рассердиться сильнее.

— Ты видела, что она нам показала?

— Видела.

— Она знала, куда режет.

— Этого мы не знаем.

— А что мы вообще знаем?

Мира опустилась на корточки. Собрала бумагу и начала разглаживать её на столе. На обрезке ещё помещалось одно слово, если писать тесно. Она вырезала ровный прямоугольник и отложила.

Лиор сел на подоконник. Отсюда был виден бывший рынок. Там разбили палатки. Дети играли между развалинами в Рассечение: делились на две команды, одна поднимала руки, другая падала. Взрослые сначала пытались их останавливать, потом перестали. Иногда в игру вступал ребёнок, которого до этого не видели несколько дней; в этом случае все радовались, даже если ему доставалась роль мёртвого.

— Может быть, это признание, — сказала Мира.

Он не ответил.

— Если она нас слышит, нам нужно выпросить тепло для перевала.

— Не «выпросить».

— Как тебе угодно. Люди всё равно замерзают.

Лиор оттолкнулся от подоконника. Ему хотелось уйти. Ивас велел не покидать прибрежную полосу без необходимости, но он всё чаще думал о дороге в горы. Там можно было состариться до вечера, и хотя бы эта часть событий не зависела бы от его решений.

Мира вынула из кармана половину сухаря.

— Съешь, — сказала она.

Он рассмеялся. Смех вышел неприятный. Мира не убрала руку, и ему пришлось взять сухарь, чтобы она перестала так стоять.

В обсерваторию пришла женщина с ребёнком. Мальчик перестал говорить после того, как море ушло. Он был цел, лекарь не находил повреждений, но ребёнок целыми днями стоял у дверей и смотрел вверх. Мать спросила, можно ли показать его небу.

Лиор открыл рот. Мира наступила ему на ногу.

Они вывели мальчика на площадку. Сверху как раз опускался светлый лист. На нём были нарисованы рука и дерево. Мальчик прижался к матери. Потом помахал рукой. Мать тоже подняла свою — отчаянно, неловко, будто ей было стыдно просить о чём-то при свидетелях.

Глаз над морем приблизился.

Мальчик спрятал лицо в её платье.

Мать заплакала и всё продолжала махать. Она спрашивала, сколько нужно ждать. Мира объяснила, что пока они умеют передавать лишь изображения. Женщина решила, что это требование принести портрет, и пообещала найти художника. Лиор отвернулся.

Когда посетители ушли, он сказал:

— Больше никого.

Мира села на ступеньку и обхватила колени.

— А ты скажи им сам. Каждому. Я больше не могу.

Вечером на небе возникли четыре знака.

Они отличались от прежних рисунков. Один напоминал закрытые ворота, другой — гребень, третий — обломанный стол. Существо указало на себя. Повторило движение. Потом тот же набор появился рядом с изображением женщины.

Мира переписала знаки.

— Похоже на имя.

Лиор сидел у зеркал и не шевелился.

Мира пошла к нему и протянула карандаш.

— Твоё?

Он посмотрел на неё.

— Ты так уверена, что ей следует его знать?

— А твоё имя что-нибудь ей позволит?

Лиор взял карандаш. Начал писать. Первая буква вышла слишком маленькой. Он зачеркнул её, перевернул бумагу, написал снова. Лиор. Имя, которым его звала Сэна, когда он делал вид, что не слышит её с лестницы. Имя на табличке у двери мастерской. Он прежде не замечал, как много мест оно занимало в его жизни. Теперь все эти места приходилось отдавать вверх вместе с несколькими линиями.

Он отнёс лист на площадку.

Внизу, возле перевёрнутой лодки, стоял Орн. Кисти были обмотаны грязной тканью. Он увидел имя, шагнул ближе.

— Что получим?

— Пока ничего, — сказал Лиор.

Орн сплюнул.

— Тогда назовись богаче.

Лиор вернулся в обсерваторию. Лёг на матрас и закрыл глаза. Среди ночи проснулся от вспышек. Над морем висело его имя, написанное криво, с лишней чертой в третьей букве.

Он принёс зеркало. Показал на лишнюю черту, сам не понимая, как это передать. Сверху опустился другой лист. Теперь имя было написано правильно.

Лиор стоял у прибора, сжимая холодную раму.

Где-то под ненужной злостью, под воспоминанием о зелёном платье, под страхом, что никогда не узнает, как именно умерла дочь, появилось чувство, которого он не хотел. Кто-то громадный потратил время на то, чтобы правильно написать его имя.

Он сел на землю. Вдалеке море обнажало камни. Над ними шевелилась огромная тень, и он впервые заметил, как медленно она двигается. Существу там, наверху, тоже приходилось ждать.

9 Дочь

Ася приехала в субботу и первым делом сказала, что в доме пахнет грушами.

Она привезла кофе, свежие простыни и рулон бумажных полотенец. Полотенца положила на тумбу в коридоре. Кофе взяла с собой на кухню. Вера встала на пороге, загораживая проход.

— Только спокойно, — сказала она.

Ася перестала снимать куртку.

— Кто умер?

Вера поняла, что не умеет отвечать на этот вопрос.

Дочь отодвинула её и вошла. В кухне за столом сидела Дина. За её спиной, опустив голову на спинку стула, спала Зоя. Борис менял воду в тазу, где лежали остатки мякоти с Дининого ботинка. Он обернулся, поздоровался, чуть не выронил таз и страшно на себя рассердился.

Ася поставила пакет с кофе на холодильник.

— Покажите.

Вера не успела удивиться тому, как дочь выбрала именно это слово. Потом поняла: Ася решила, что случилось с растениями. Её мать могла стоять на пороге с таким лицом и из-за заражённого подвоя.

Вера подвела её к блюду.

Она ожидала крика. Или отступления. Или хотя бы длинного молчания. Ася смотрела около минуты, потом спросила, что лежит на зеркале.

— Нож, — ответила Вера.

— Я вижу. На нём что?

— Там тоже были люди.

— Были?

— Ушли. Мы сделали мостик.

Ася села. Сняла куртку, вывернув рукав. Вера взяла её и повесила в коридоре, рядом со старой. Две куртки, между которыми прошло почти десять лет, соприкоснулись плечами.

Дина рассказывала дочери всё с начала. Она говорила чётко, в основном о том, что пробовали и чего больше не будут делать. К холодильнику не подошла. Ася посмотрела на него сама. Вера принесла чай. На блюдце лежало печенье, но его почему-то стало невозможно предлагать.

— Кому ещё сказали? — спросила дочь.

— Никому.

— Совсем?

— Дина сказала мужу, что задержится.

Ася вынула телефон и положила рядом с собой экраном вниз.

— Я сняла, — произнесла она. — Только что.

Вера почувствовала, как напряглась Зоя, проснувшаяся несколько минут назад.

— Я никуда не отправляла, мам. Но это надо сохранить.

— Зачем?

— Чтобы потом не спорить, что было сначала.

Дина кивнула. Вера не могла понять, почему её испугало именно согласие. Все эти дни она пыталась удержать случившееся на кухне. Теперь дочь произнесла слово «потом», и у кухни появились стены, за которыми жили другие люди.

После обеда Ася разобрала настольную лампу. Она работала в мебельной мастерской и умела делать из чужих покупок вещи, которые человеку на самом деле требовались. Сняла нагревающийся плафон, закрепила холодный светодиод на стойке, заклеила часть изолентой. Телефон установила так, чтобы рисовать на экране и показывать изображение вниз, не держа его в руках.

— Им нас надо видеть целиком? — спросила она.

Дина не знала. Они проверили положение. Внизу вспыхнул сигнал: три коротких, один длинный. Вера достала тетрадь. Напротив сигнала стояло «повтори?» с двумя вопросительными знаками.

Ася нарисовала на экране человечка. Подвинула его. Показала то же изображение с другой стороны. Внизу задвигались люди. Позже появилась большая фигура с поднятой рукой.

— Вот, — сказала дочь. — Так им видно.

Вера села у окна.

Ася сразу заметила, что случилось.

— Что?

— Ничего.

— Мам.

— Я эти листы держала часами. А ты только приехала.

Ася осталась возле лампы. Полоска изоленты прилипла к пальцу, и она долго её снимала, аккуратно, словно от этого зависел ответ.

— Я и раньше могла приезжать, — сказала она.

Зоя позвала Бориса во двор. Дина поднялась за ними, прихватив пустую чашку. Вера хотела сказать, чтобы они не уходили, но осталась сидеть.

— При чём здесь это?

Ася всё ещё возилась с изолентой.

— Ни при чём. Ты сама сказала.

За окном треснула ветка. Борис коротко выругался и тут же понизил голос. Вера разглядывала дочь. Волосы собраны иначе, чем при прошлой встрече. Подбородок стал резче. На большом пальце свежий ожог. Она могла спросить, как это получилось, но тогда Ася решила бы, что мать уходит от разговора.

— У тебя работа, — сказала Вера. — Тебе здесь скучно.

— Я приезжала к тебе.

Ася наконец избавилась от липкой полоски. Посмотрела на мать почти с любопытством, ожидая, что та ответит.

Вера не ответила. Долгое время ей казалось заботой предоставлять дочери свободу. Не звонить лишний раз, не просить о приезде, не показывать, что в доме осталось больше комнат, чем нужно одному человеку. Она любила за неё решать, от чего Асе станет легче. Теперь это было невозможно объяснить так, чтобы забота не прозвучала как оправдание.

— Ты можешь остаться? — спросила Вера.

— До понедельника.

Вера кивнула.

Ася вернулась к лампе. Показала в небо новый рисунок — лицо с двумя раскрытыми глазами. Снизу ответили почти сразу. Под рисунком появилось имя.

— Кто это? — спросила Ася.

— Лиор.

— Это он всё время мигает?

Вера почувствовала неожиданную ревность и испугалась её сильнее всего, что дочь сказала за день.

— Там много людей, — ответила она.

— Я вижу.

Ася села у блюда. Впервые за много лет Вера смотрела, как дочь учится чему-то рядом с ней. Ей хотелось поправить положение лампы, подсказать значение вспышки. Она удержала руки на коленях.

10 Чёрный рукав

Даро появился на двадцать первый прибрежный день.

Его привезли на телеге вместе с двумя сломанными воротами. Он сам настоял, чтобы ворота не выбрасывали: древесина сохранилась хорошая, кому-нибудь ещё пригодится. Возчик ругался, потому что за каждую лишнюю остановку с него требовали новую плату. Даро пытался объяснить, что до Рассечения деньги лежали у него дома. Ему не верили.

Лиор узнал его по голосу. Они жили в одном переулке. Даро торговал льняным полотном, держал трёх собак и каждое утро выгонял их на улицу раньше, чем открывал глаза. Ина любила одну собаку, рыжую, и тайком выносила ей хлеб. Сэна ругалась: хлеб был дорогой, собака толстая. Даро делал вид, что не знает об угощении.

Лиор вытащил его из телеги и обнял.

Тело под грязной курткой оказалось удивительно лёгким.

Даро заплакал, увидев его. Лиор подхватил под локоть, отвёл к стене. Вопрос уже стоял у него во рту, огромный, непроизносимый. За три недели он спрашивал о Сэне столько раз, что губы должны были выговаривать её имя сами. Теперь не выговаривали.

Даро всё понял.

Он сел на землю и начал снимать сапог. Долго возился с голенищем. Носок снялся вместе с кожей. Лиор не чувствовал запаха. Он видел только, что соседу требуется время.

— Я был у вас, — сказал Даро.

Слова прозвучали слишком буднично. Лиор вцепился пальцами в край телеги.

— Когда?

— Когда это началось. Сэна попросила помочь спустить сундук. Я сказал, потом. Собак не мог найти. Они все разбежались. И эта ваша ступень…

Он замолчал.

— Что ступень?

Даро посмотрел на него. В глазах появился страх. Он уже успел понять, что Лиор будет узнавать всё по отдельности, пока у рассказа не кончатся подробности.

— Она сорвалась, когда дом повело. Я стоял внизу. Девочка упала на меня.

Лиор протянул руку. Не к Даро — мимо него, словно там можно было что-то подхватить.

— Ты её держал?

— Держал.

— Потом?

— Вода пошла. Я…

Даро закрыл лицо. Лиор отнял его руки. Сделал это спокойно; позже сосед говорил, что именно спокойствие испугало его сильнее всего.

— Потом?

— Я потерял её.

Лиор смотрел на чужие пальцы. Один был сломан и сросся набок. Пальцами можно было держать ребёнка. Можно было разжать их. Он не мог заставить себя перейти от одного к другому.

— Ты отпустил?

Даро кивнул.

— Я уходил под воду. Она зацепилась за мою куртку. Я не… Я бы тоже…

Лиор ударил его. Первый раз в лицо, второй в грудь. Даро не прикрывался. У телеги собралось несколько человек, но никто не вмешивался, пока Лиор не повалил его на землю. Тогда подошла Тала.

Она не стала оттаскивать. Встала между ними и положила сломанную ногу рядом с Даро.

— Ещё раз ударишь — попадёшь по мне.

Лиор отступил.

Ему казалось, что он не бил достаточно сильно. Боль в кисти была несоразмерна тому, что требовалось сделать. Он хотел вернуться, но Тала стояла, не отводя глаз. Тогда он пошёл к морю.

Сзади Даро крикнул:

— Я звал её! Потом я звал!

Лиор не обернулся.

Он спустился к воде, снял башмаки и вошёл по колено. После Рассечения берег изменился. Там, где прежде было глубоко, теперь лежала отмель. Водоросли цеплялись за голени, среди камней двигались крабы. Лиор зашёл дальше. Вода дошла до пояса, потом до груди. Он не умел плавать. В детстве ему не позволяли купаться в гавани, а позже стало стыдно учиться.