Девятое полотно

На второй фотографии было изображено окно. В отражении — тот же мальчик без глаз, что и на картине в музее. Но это было невозможно: снимок имел заломы, характерные для старой фотобумаги, а Мира в день пожара говорила, что никогда не видела такого мальчика.

— Снимок может быть напечатан недавно на старом материале, — сказала Надин.

— Я знаю.

— Что-то вам в нём знакомо?

— Лестница.

— Тот самый дом?

Элиза кивнула.

Белый конверт содержал тонкую открытку без изображения. С одной стороны стояли девять цифр, записанных вертикально. С другой — три слова: Верните то, что смотрит.

Надин аккуратно провела лучом фонаря по открытке. Бумага на мгновение отозвалась матовым блеском.

— Вы специализируетесь на живописи? — спросила она.

— На технологиях старой живописи и атрибуции. В основном на том, как отличать историю предмета от истории, которую о нём рассказывают.

— Значит, поймёте. Здесь не обычная бумага. Тыльная сторона грунтована, как основа под миниатюру. Была картина, с неё сняли бумажную подложку, а потом использовали её как открытку.

— Можно взглянуть на край?

Надин поднесла открытку к свету. На торце обнаружилась тонкая зелёная нить.

Элиза резко отвела руку.

— Что с вами? — спросила Надин.

— В мастерской мы скрепляли детские альбомы зелёной нитью. Мира придумала это сама. Говорила, что так альбом не забудет, кому принадлежит.

Надин посмотрела на неё без жалости, за что Элиза была ей благодарна.

— Мне нужна вся история этого места, — сказала эксперт. — Не газетная. Ваша.

Элиза села у окна. Прежние воспоминания были похожи на плохо освещённую комнату: можно знать, что там стоит, и всё равно спотыкаться о каждую вещь.

Она начала рассказывать о женщине по имени Вивьен Орлак, которая приезжала в мастерскую по пятницам и приносила дорогую бумагу. О преподавателе Габриэле Сореле, который умел восстанавливать разбитые фарфоровые лица так, что трещин не оставалось. О мальчике, который однажды нарисовал девять фигур без глаз и потом неделю отказывался разговаривать.

Надин записала имена.

— А вы? — спросила она. — Что делали там вы?

— Помогала составлять каталог.

— Каталог детских работ?

— Предметов, которые жертвовали фонду. Старые рамы, рисунки, холсты. Мне сказали, что деньги от продаж идут на обучение детей.

— Верили?

Элиза долго смотрела на пустые стены.

— Я очень хотела верить, — ответила она.

СЦЕНА. ПИСЬМО БЕЗ АДРЕСА

Когда Элиза была маленькой, её мать всегда проверяла почту раньше, чем ставила чайник. Она собирала письма с пола у порога, раскладывала их по стопкам и говорила, что даже самое неприятное известие должно сначала полежать на чистой скатерти. Элиза переняла эту привычку, хотя в современной жизни письма почти исчезли. Поэтому второй конверт испугал её сильнее неизвестного номера телефона: кто-то знал адрес и не желал, чтобы его можно было отыскать обратным звонком.

Наутро она решила рассмотреть бумагу так, как рассматривала повреждённые рисунки. На кухонном столе расстелила белую простыню, включила настольную лампу, положила рядом фотографию первой записки и лист с новыми символами. На обоих конвертах было одно и то же слабое вдавление от старого письменного прибора. Но на втором виднелась ещё одна особенность: клей по краю высох неровно, словно конверт долго держали рядом с влажной стеной. Память подсовывала ей разные подвалы, один за другим, и она злилась на себя за попытку найти разгадку там, где могла существовать обычная почтовая ошибка.

Она набрала номер Харта, который тот оставил на визитке. Ответил автоответчик. Элиза не стала оставлять сообщение; вместо этого отправила снимки. Через двадцать минут следователь перезвонил и попросил ничего не трогать до приезда специалиста. Его осторожность показалась ей чрезмерной, пока она не услышала в дверях знакомый металлический звук — кто-то проверял, заперт ли замок снаружи.

Элиза подошла бесшумно. В глазке никого не было. На площадке стояла тележка уборщицы, но женщина находилась на другом этаже. Лестница уходила вниз пустой, пахло только порошком и горячими трубами. Элиза вызвала управляющего домом. Тот пришёл раздражённый, в домашних тапках, пообещал проверить камеры и сообщил, что весь последний месяц постоянно пропадают рекламные листовки из почтовых ящиков. Этот факт будто бы должен был её успокоить.

Когда следователь приехал, она рассказала ему и о замке, и о тележке. Он не стал обещать, что опасности нет. По его просьбе полицейский осмотрел дверную коробку и проверил записи камер подъезда. Незнакомец в коридоре не попал в объектив. Сама Элиза на записи выглядела женщиной, слишком долго стоящей перед дверью, в которую не решается выйти.

— Почему именно вы? — спросил Харт, когда остались вдвоём.

— Знаете, сколько человек видели материалы «Ателье Рассвета»? Десятки. Искусствоведы, журналисты, благотворители.

— Я спрашиваю не о вашей специализации.

Она отвела глаза.

— Я была старшей сестрой Миры.

— Не всегда этого бывает достаточно, чтобы убийца знал домашний адрес.

Элиза почувствовала злость. Ей не хотелось, чтобы кто-то измерял достаточность её горя. Она провела пальцем по краю конверта, будто собиралась доказать бумаге, что та обязана открыть больше, чем открывала.

— Вы считаете, я что-то скрываю?

— Я считаю, — ответил Харт, — что человек, который оставил письмо, хочет, чтобы вы задали себе именно этот вопрос.

Позднее, оставшись одна, Элиза достала коробку с фотографиями сестры. На одном снимке Мира сидела на ступенях мастерской и показывала в объектив ладони, запачканные краской. За её плечом стоял мужчина, которому фотограф обрезал голову. Видны были только руки: левая держала край двери, правая — маленькую рамку с рисунком. Элиза не помнила, кто это мог быть. Раньше она всегда смотрела только на лицо Миры.

Она повернула фотографию под светом. В нижнем углу виднелась тёмная полоска, похожая на ремешок часов. Такой ремешок носил каждый второй человек, и это ничего не доказывало. Но сам факт заставил её заново перебрать альбом. На следующих снимках взрослая фигура повторялась несколько раз — в дверном проёме, у стола, возле машины. Всегда на краю кадра, как будто фотограф не считал её достойной изображения.

Элиза сложила фотографии стопкой. В детстве она верила, что снимок хранит именно то, что на нём хотели сохранить. Теперь начинала понимать: иногда важнее всего случайный край.

СЦЕНА. ПОДРУГА, КОТОРАЯ ПОМНИЛА

Элиза встретилась с Лорой Бессон в кафе недалеко от университета. Они не виделись почти год, хотя когда-то делили комнату в общежитии и знали друг о друге такие мелочи, о которых не рассказывают даже супругам: кто боится просыпаться один, кто плачет от определённой музыки, кто хранит деньги на поезд в пустой коробке от конфет.

Лора стала архитектором и теперь носила на встречах папки с чертежами. Когда Элиза рассказала о смерти Фроссар, подруга отложила телефон экраном вниз. Она не спросила, почему это дело касается Элизы. Все, кто знал её в молодости, помнили октябрь 2009 года — непрекращающийся звонок мобильного, плач на полу общежития, поезд в Нормандию и возвращение женщины, которая через три дня стала выглядеть на десять лет старше.

— Ты снова собираешься доказать, что должна была поступить иначе? — спросила Лора.

— Я собираюсь узнать, что произошло.

— Это не одно и то же.

Элиза раздражённо отодвинула чашку. Она устала от людей, которые пытались отделить расследование от её личной вины. Но Лора не уговаривала её остановиться. Она открыла старую папку с учебными фотографиями, которую принесла из дома. На нескольких снимках девушки стояли у кафедры искусствоведения. На заднем плане, в дверях, виднелась Мира — она приехала к сестре на выходные и теперь скучала в университете, пока взрослые занимались обсуждением барокко.

— Помнишь, она тогда ушла гулять одна? — спросила Лора.

Элиза кивнула.

— А когда вернулась, сказала, что нашла человека, который умеет рисовать лица без глаз.

— Я думала, она разговаривала со студентом.

— Он был старше нас. Очень вежливый, в тёмном пиджаке. Подарил ей небольшой альбом. Мне это не понравилось, но ты сказала, что он из музейной мастерской и его можно не бояться.

Элиза почувствовала, как холодеют пальцы.

— Ты помнишь его имя?

— Кажется, Габриэль. Но я не уверена. Столько лет прошло.

Они долго изучали фотографии. На одном кадре за Мирой виднелась мужская фигура, но лицо скрывала колонна. Лора обратила внимание на то, что мужчина стоял рядом с выставочным стендом, где обещали стажировки для молодых художников. По его бейджу нельзя было разобрать фамилию.

— Почему ты никогда не рассказывала мне? — спросила Элиза.

Лора задумалась.

— Я рассказывала. Через неделю после пожара. Ты сказала, что это неважно, потому что у Миры было много знакомых художников. Я не настаивала. Мне казалось, ты сама лучше знаешь, что нужно искать.

Элиза замолчала. Было больно признать, что она могла пропустить подсказку не потому, что её никто не давал, а потому что её сознание в то время уже выбрало другую историю. Река. Дым. Ночь. Слова женщины из комиссии, которой хотелось поскорее завершить тяжёлое дело.

Лора взяла её за руку.

— Ты тогда пыталась выжить. Я не хочу, чтобы теперь ты делала из этого ещё одно доказательство своей непригодности быть сестрой.

— Но это могло быть важно.

— Могло. Поэтому покажи снимки полиции. Только не превращай память подруги в приговор, пока они не проверят, кто был на той выставке.

Поздно вечером Элиза передала копии Харту. Следователь запросил списки приглашённых участников университетской программы и получил подтверждение, что реставраторы музея действительно посещали мероприятие. Но фамилия Габриэля в сохранившемся списке отсутствовала. Был лишь общий пропуск, выданный делегации музея.

Элиза вернулась домой в дождь. Перед дверью лежало рекламное письмо о новой выставке. Она подняла конверт и вспомнила, что Мира в юности иногда жаловалась на людей, которые говорят с ней как со взрослой художницей, а затем требуют вести себя как послушный ребёнок. Тогда Элиза смеялась над этим противоречием. Теперь впервые увидела в нём предупреждение.

СЦЕНА. ВИТРИНА С ЧУЖИМ ИМЕНЕМ

Вечером Элиза поехала в маленькую галерею на улице Турнон, хотя обещала себе не смотреть больше ни на одну картину до утра. Сотрудница галереи позвонила ей днём: в каталоге предстоящего аукциона появилась работа, подписанная именем Миры Вейль. Не детский рисунок, не фотография из полицейского архива, а настоящий холст с датой и подробной историей происхождения.

Она прибыла за двадцать минут до закрытия. В витрине отражались люди, проходившие с пакетами и зонтами; между их лицами, как ещё один прохожий, проступал нарисованный ребёнок. Картина изображала мальчика, сидящего на ступеньках с красным корабликом. Над его головой художник вывел тонкую окружность, похожую одновременно на нимб и след от чашки.

— Откуда она? — спросила Элиза.

Сотрудницу звали Жюли. У неё были обкусанные ногти и осторожный взгляд человека, которому приходилось каждый день сообщать богатым людям неприятные цены.

— Передана из частного собрания. Владелец предоставил договор приобретения, датированный две тысячи двенадцатым годом. Мы запросили независимую экспертизу.

— Кто указан автором в первоначальном договоре?

— Мира Вейль. Но там есть пометка, что работа создана по эскизу ребёнка в рамках благотворительной программы. Возможно, авторство условное.

Элиза слышала это слово много раз. Условное. Так называли подпись на рисунке безвестного ученика, когда за него платили достаточно мало. Условными объявляли воспоминания свидетелей, не совпадавшие с пресс-релизом. Условной называли саму жизнь, если она мешала стройной версии событий.

— Моя сестра тогда считалась погибшей, — сказала она. — Почему договор составили через три года после пожара?

Жюли побледнела.

— Мне не говорили. Вы можете подтвердить родство?

Элиза достала паспорт. Ей хотелось швырнуть его на стол и потребовать немедленного снятия лота, но она знала, что истерика оставит меньше следов, чем аккуратно оформленный запрос. Вместо этого она попросила копию всей доступной документации и номер реставрационного отчёта. Жюли, явно обрадовавшись понятному поручению, ушла в служебную комнату.

Оставшись одна, Элиза приблизилась к холсту. Она помнила красный кораблик. Мира вырезала его из картона за неделю до пожара, потому что их попросили сделать «маленькую работу о великой мечте». Большинство детей рисовали красивые дома. Мира нарисовала лодку, в которой помещался ровно один человек.

— Почему только один? — спросила тогда Элиза.

— Потому что если нас двое, кто-то всё время решает, куда плыть, — ответила Мира.

Теперь надпись под витриной гласила: «Детская аллегория доверия». Элиза едва не засмеялась. Люди, никогда не встречавшие сестру, объясняли её тем, кто помнил каждый звук её смеха.

На задней стороне холста под стеклом был виден кусок этикетки. Элиза попросила Жюли включить подсветку. На этикетке значились два инвентарных номера, один зачёркнутый. Первым был номер фонда «Ателье Рассвета». Вторым — регистрационный код галереи, которой в две тысячи двенадцатом ещё не существовало.

— Это странно? — спросила Жюли.

— Это невозможно, если бумагу оформляли в указанную дату.

Из шкафа принесли ещё папку. В ней лежал сертификат, подписанный человеком по фамилии Сорель. Экспертное заключение подтверждало подлинность полотна, но обходило вопрос, кто и когда перенёс детский рисунок на холст. К документам прилагалась фотография открытия выставки. За спиной улыбающегося коллекционера стояла женщина с белым шарфом — Вивьен Орлак.

Элиза отправила Харту снимки. После этого ещё минут десять смотрела на картину, стараясь вспомнить, чьё лицо было у мальчика. Она знала, что Мира не писала портретов на заказ. Её рисунки всегда изображали конкретных людей, даже когда другие видели в них символ.

Она приблизилась настолько, насколько разрешала натянутая перед витриной цепочка. У мальчика на изображении отсутствовал шнурок на правом ботинке. Элиза вспомнила того, кто постоянно терял шнурки в мастерской: Николя. Он говорил, что если завязывать их слишком туго, труднее бежать.

— Я прошу убрать этот лот из продажи до окончания проверки, — сказала она Жюли.

— Нам понадобятся основания.

— Они у вас уже есть. Посмотрите на даты.

На улице дождь превратил огни витрин в расплывчатые цветные пятна. Элиза стояла под навесом и ждала такси, когда на её телефон поступило сообщение с незнакомого номера. Фотография того же мальчика — но уже не на холсте. На снимке Николя сидел на настоящих ступеньках, держа в руках красный картонный кораблик. За ним виднелась дверь мастерской. На краю кадра чья-то взрослая рука держала бирку с номером.

Под фотографией было написано: «Хотите узнать цену оригинала?»

Элиза не ответила. Она передала сообщение следователю и впервые за много лет подумала о том, сколько вещей из их детства могло храниться не дома, не в памяти, а в чужих сейфах под чужими именами.

ГЛАВА 4. ВИВЬЕН

Вивьен Орлак встретила их в кабинете, где было так много цветов, что казалось, будто за окнами открывается оранжерея, а не серый парижский двор. Она выглядела старше, чем на снимках в журналах, но держалась безукоризненно: тонкий белый шарф, жемчужные серьги, спокойный голос женщины, которая привыкла говорить о трагедиях так, чтобы не расплакаться перед сотрудниками.

— Элен была моим другом, — сказала она капитану. — Разумеется, можете спрашивать всё, что угодно.

— Почему её тело обнаружили именно в вашем музее?

— Это не мой музей. Я директор учреждения, финансируемого несколькими фондами.

— Но ключи и доступ вы контролируете.

— Как и пятнадцать сотрудников.

Надин включила диктофон, с разрешения присутствующих. Элиза наблюдала за Вивьен молча. Семнадцать лет назад та носила волосы короче и постоянно снимала кольцо, когда говорила с подростками. Сейчас кольцо было тем же: большой тёмный камень, внутри которого мерцала золотая точка.

— Когда вы последний раз видели Элен? — спросил Харт.

— В четверг. Она была напугана.

— Чем?

— Сказала, что получила старую фотографию из Нормандии. После этого ей несколько раз звонил неизвестный.

— Упоминала «Ателье Рассвета»?

Вивьен посмотрела на Элизу. Та узнала этот взгляд. Он был таким же, когда журналисты спрашивали о пожаре, а дети плакали у ворот: будто перед Вивьен стоял не вопрос, а фарфоровая чашка, которую необходимо поставить подальше от края стола.

— Да, — призналась она. — Элен хотела снова открыть архив.

— Почему «снова»?

— Потому что после пожара мы передали всё полиции и юристам фонда. Потом произошло судебное разбирательство. Всё это давно закончилось.

— Для кого? — спросила Элиза.

Вивьен опустила глаза.

— Я понимаю, как тяжело вам здесь находиться.

— Нет. Вы не понимаете.

Харт переводил взгляд с одной женщины на другую, не вмешиваясь.

— В день пожара, — продолжила Элиза, — вы сказали мне, что Мира ушла из мастерской ещё до полуночи. Откуда вы это знали?

— Так сообщила ночная охрана.

— Тогда охранника арестовали за ложные показания.

— Его обвиняли не только в этом.

— Но вы продолжали рассказывать, будто видели Миру уходящей.

Вивьен сжала руки, и Элиза заметила, что ноготь большого пальца оставил на коже белую полоску.

— Иногда, — тихо произнесла директор, — человек повторяет чужие слова столько раз, что перестаёт понимать, слышал он их или был свидетелем.

Харт попросил показать внутренний список сотрудников, имевших доступ в музей накануне убийства. Вивьен поднялась и подошла к шкафу.

На стене за её креслом висел незаметный рисунок карандашом: лицо юноши с закрытыми глазами. Элиза его не помнила, но вспомнила жест: ребёнок, нарисованный Мирой, всегда держал правую руку неестественно низко, словно пытался спрятать ладонь.

— Кто автор? — спросила она.

— Подарок из нашей старой мастерской, — ответила Вивьен. — Кажется, Габриэль подобрал рисунок после пожара. Я не умею расставаться с такими вещами.

— Можно его снять?

Директор помедлила. Затем передала ключ от застеклённой рамы.

С обратной стороны был приклеен маленький каталоговый ярлык: «Собрание девяти. Лист IX».

— Это ошибка, — сказала Элиза. — Девятого листа никогда не было.

— Откуда вы знаете? — спросил Харт.

Элиза прижала пальцы к горлу.

— Потому что Мира оставила девятый лист пустым.

СЦЕНА. КАБИНЕТ С ДВУМЯ ВЫХОДАМИ

У Вивьен Орлак было два кабинета. Первый показывали прессе: с картинами и цветами, где каждый предмет выглядел естественным продолжением благородной биографии хозяйки. Второй находился за неприметной дверью и служил для работы. Там стояли металлические шкафы, старый факс и большой принтер, который постоянно заедал бумагу. Когда Элиза вышла после разговора, Вивьен прошла именно туда.

Она закрыла дверь, достала из ящика папку с названием фонда и открыла на странице «обязательства перед авторами». Папка хранилась у неё много лет. Не потому, что она собиралась кого-то разоблачать, а потому что боялась уничтожить предмет, после которого уже невозможно будет сказать, что всё произошло случайно.

В конце 2008 года она получила письмо о продаже работ несовершеннолетних без прямого согласия родителей или законных представителей. Тогда юрист фонда заверил её, что существующие соглашения позволяют такую передачу. Позднее выяснилось, что часть соглашений подписали люди, чьи полномочия вызывали сомнения. Вивьен потребовала уточнений. Ей прислали новый документ, где все неудобные строки исчезли.

Она помнила, как в тот день решила не разрушать прекрасный проект из-за несовершенства процедур. Дети получали питание и занятия, меценаты — возможность помогать, художники — деньги на материалы. Всё можно было объяснить благими намерениями. Так она и поступила.

Теперь на столе лежала фотография мёртвой Элен Фроссар. Вивьен смотрела на неё и думала не о богах, а о том, почему подруга за последние недели так настойчиво просила доступ к старым договорам. Возможно, Элен сама хотела рассказать правду; возможно, готовилась переложить ответственность на остальных. В любом случае смерть оборвала возможность узнать это от неё.

Вивьен достала ключ от нижнего ящика. Там находился список из девяти взрослых, присутствовавших на закрытом вечере в мастерской. Рядом было оставлено пустое место для десятого. Она долго смотрела на него, затем медленно закрыла папку. И впервые за много лет решила, что следующую встречу проведёт не с адвокатом, который помогает защищать репутацию, а с человеком, который вправе требовать ответов.

ГЛАВА 5. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЧИНИЛ ЛИЦА

Габриэль Сорель работал в подвале Музея Теней. Мастерская была похожа на старую аптеку: узкие полки, банки с пигментами, шприцы для клея, деревянные ящики, инструменты разного размера. На одном столе лежала гипсовая голова ангела, рассечённая трещиной от виска до подбородка. На другом — лицо фарфоровой куклы без глаз.

— Элиза, — произнёс Габриэль, поднимаясь навстречу. — Я надеялся, что ты больше никогда не увидишь этот дом.

Они не встречались четыре года. Он постарел, стал суше, на висках появилась седина. И всё же его спокойствие осталось прежним. В молодости Элиза называла его человеком, которому можно доверить сломанную чашку и разбитое сердце: он починит первое и не станет задавать ненужных вопросов о втором.

— Ты слышал об Элен? — спросила она.

— Мне сообщили утром. Ужасно.

— Почему она искала тебя в четверг?

Он опустил голову.

— Что ж, значит, ты уже знаешь. Она принесла папку со старыми фотографиями. Хотела выяснить, можно ли по ним восстановить авторство нескольких рисунков.

— Ты сохранил фотографии?

— Они у полиции. Я настоял, чтобы все материалы передали сразу.

Надин осматривала верстак. Харт задавал вопросы о пропусках, замках, ночных сменах. Габриэль отвечал точно, без раздражения. Когда он разворачивал увеличительное стекло к лампе, Элиза увидела тонкий шрам на его левой руке.

— Ты всё ещё работаешь через боль? — спросила она.

Габриэль улыбнулся:

— Через привычку. Порез стеклом во время пожара зажил хуже, чем мне обещали.

Левый мизинец он держал чуть согнутым. Ноготь был неровным, едва заметно короче остальных. Элиза помнила перевязку, которую он носил тогда, и то, как Мира нарисовала его руку на салфетке — очень старательно, потому что Мира обожала детали.

— На картине из девятого зала смешанные пигменты, — сказала Надин. — Не могли бы вы рассказать о последней реставрации ниши?

— Там ничего не реставрировали два года. Стены пустовали после временной выставки. А сама картина мне незнакома.

— Даже стиль?

— Стиль, дорогая моя, узнаёт любой, кто дважды ходил в художественную школу. Настораживает то, что кто-то захотел выглядеть старинным и слишком старательно потрудился над этой иллюзией.

Элиза взглянула на него.

— То же самое сказала я.

— Нас учили одни и те же картины.

Харт отвлёкся на звонок. Габриэль понизил голос:

— Не позволяй им делать из Миры часть этого дела.

— А если она часть?

— Тогда найди способ вернуть её домой, а не в протокол.

Элиза хотела спросить, почему он сказал «вернуть», а не «похоронить». Но он уже повернулся к капитану, и её вопрос растворился в рабочем разговоре.

У выхода из мастерской стоял открытый шкаф, откуда пахло свежим деревом. На верхней полке лежали новые холсты в заводской упаковке. Ниже — аккуратно подрезанные старые подрамники, некоторые с номерными табличками. У одного подрамника в углу была незакрытая дырочка от гвоздя, будто из рамы недавно вынули металлический знак.

— Элиза? — позвал Харт.

Она обернулась. На краю верстака Габриэля лежала кисть с белыми волосками и короткой зелёной нитью, зацепившейся за деревянную рукоятку.

Ей вдруг стало холодно.

СЦЕНА. РЕСТАВРАЦИЯ ТИШИНЫ

В мастерской Габриэля Сореля было легко забыть, что время существует. Часы там остановились на без четверти семь, ещё до того как Элиза впервые пришла к нему за консультацией. Хозяин объяснял, что собирается починить механизм, но каждый раз находил более срочную работу. Для него, казалось, часы были просто ещё одним предметом, который терпеливо ждал возвращения формы.

Когда Элиза уходила, он всегда провожал её до двери. Говорил с почти старомодной предупредительностью, не задевая ни одной случайной мелочи. Его руки двигались уверенно, но на левой кисти она однажды заметила неудобный зазор между рукавом перчатки и мизинцем. Сорель перехватил её взгляд.