Женское тело. Сексуальная эксплуатация на Западе

Энтропия и ирония

Значительная часть процесса, посредством которого мотивы современного порно проникли в мейнстримную культуру, оправдывается легкомысленными заявлениями со стороны продюсеров и рекламодателей о том, что эта жестокая объективизация молодых тел якобы «иронична». Оправдание слабое; однако ирония реальна. Пародия на сексуальность, принятая амбициозными молодыми людьми, – не что иное, как ирония: как мы можем быть хоть сколько-нибудь самосознательными и не постигать мрачно-комическое отчуждение эротического труда?

Ирония на самом деле является одним из немногих подлинных мотивов западной эротической культуры начала XXI века. Некий китчевый, с подмигиванием, образ «шалости» настойчиво продвигается как детям, так и взрослым – от продажи покрывал и рюкзаков в стиле «Лолиты» до возрождения «бурлеска», который был переведен из своих корней в протестном театре рабочего класса в благообразный буржуазный пакет сексуальной объективации, завернутый в вееры из перьев и дорогие корсеты.

Пока поп-звезды и телеведущие наперебой рвутся покрутить сосочными кисточками, бизнес-леди и суперзвезда бурлеска Дита фон Тиз разглагольствует о том, что она называет «искусством дразнить»: «Я продаю, одним словом, магию. Бурлеск – это мир иллюзий и грёз и, конечно же, стриптиза… Как исполнительница бурлеска, я заманиваю свою аудиторию, приближая их мысли всё ближе и ближе к сексу, а затем – как и должна хорошая искусительница – вырываю его».

«Дразнилка» – это крик из сердца капиталистического сексуального манифеста. То, что продается, – это именно иллюзия: кемповая, в стиле «ку-ку» фригидность, которая оставляет потребителя ослепленным и ненасытным.

Апологеты бурлеска как искусства склонны восторгаться «расширяющей возможности» природой «дразнилки», которая потеряла все свои андеграундные заслуги в тот момент, когда буржуазные спортзалы начали предлагать фитнес-классы по бурлеску. Polestars, одна из крупнейших компаний, проводящих такие занятия в Великобритании, утверждает, что предлагает «шанс для современной женщины освоить старое искусство соблазнения и улучшить свое тело… выпустите свою внутреннюю проказницу в дерзком бурлеск-стиле!».

Иногда твоя внутренняя проказница просто не хочет выходить и красиво играть. Я продержалась шесть месяцев в роли бурлеск-танцовщицы-подростка, пока все эти дерзкие улыбки не начали причинять боль моему лицу.

Кролик и бренд

Внезапная повсеместность логотипа Кролика Playboy прекрасно иллюстрирует это милое отчуждение рыночных эротических знаков от потной реальности секса. В начале XXI века Кролик начал неумолимо прыгать в мейнстрим, появляясь на пеналах, заколках для волос и других товарах, ориентированных на детей. Первыми отреагировали феминистские активистки с благими проектами вроде «Bin the Bunny» («Выбрось Кролика»), пытаясь просветить юных девочек о вредоносной природе порноиндустрии; затем бригада «семейных ценностей» захватила Кролика как символ морального упадка. Лидер британских консерваторов Дэвид Кэмерон выступил против кролика в своей избирательной кампании 2010 года, заявив: «Когда видишь маленькую девочку в футболке с кроликом Playboy, это неправильно, не так ли?»

Но сама империя Playboy давно пришла в упадок. За полвека с тех пор, как Глория Стайнем внедрилась под прикрытием в «Дом Плейбоя», чтобы разоблачить сентиментально-мизогинную версию белой, покорной гетеронормативности, продвигаемую империей Плейбоя, Хефнер был гораздо менее успешен как сутенер и порнограф, чем как специалист по брендингу; даже постоянно сменяющийся состав самих «Подружек месяца» в значительной степени игнорируется популярной прессой, а хвостик и пышные уши выглядят обвисшими и устаревшими в суровом свете знаменитостей XXI века. Когда в 2009 году империя Playboy была выставлена на продажу, покупателей больше интересовал логотип, чем остальная часть рассыпающейся, импотентной компании: «Этот бренд – не просто секс, – заявила Reuters Келли О’Киф, специалист по брендингу из Университета Содружества Вирджинии. – В нем есть утонченность, есть стиль жизни, есть свобода».

Утонченность, стиль жизни и свобода находятся за миры от неуклюжих, неловких, липких откровений, которые неизбежно сопровождают первое десятилетие сексуального опыта. Фантазия, конечно, глубоко вовлечена в физичность секса, который происходит на задыхающейся границе между мечтой и выделениями, но Кролик Playboy олицетворяет абсолютный разрыв фантазии от физического факта. Бренд Кролика – это лакановская игра знаков, беззаботно отскакивающих от любой означиваемой сексуальности.

Вряд ли можно утверждать, что повсеместность логотипа Playboy Bunny или его популярность среди юных девочек являются позитивными явлениями, но должно быть понятно, что то, что здесь вызывает возражения, – это не секс, а символ: черно-белый, безгубый, безликий символ задорной, протезной сексуальности, чье отчуждение от плоти и интимности реального секса может быть поставлено на поток. В основе своей ортодоксия Кролика отторгает человеческую личность, как объяснил сам Хефнер: «Подумайте о типе девушки, которую мы сделали популярной: Подружка месяца. Она радостная, шутливая, никогда не утонченная… нас не интересует загадочная, сложная женщина».

Кролик символизирует эротический капитал, в отличие от переживаемого опыта плоти. Как знак, он подавляет те сексуальные предпочтения, которые призван обозначать. Опрос 2010 года среди неженатых американцев в возрасте от 18 до 29 лет показал, что многие имеют слабое представление даже о распространенных методах контрацепции, таких как презервативы и таблетки, но когда мы впервые увидели Кролика на наших ланчбоксах, у нас было шаловливо-аморфное понимание того, что он должен означать. И одно можно сказать наверняка: когда пятидесятилетний резиновый штамп с кроликом в бабочке становится международно признанным знаком для «танчика папы и мамы», можно смело сказать, что с нашим пониманием сексуальности произошло нечто ужасное.

Голодающие сердца

Здесь налицо ужас перед плотью: резиновое капиталистическое отвращение к мясу и интимности человеческой сексуальности. Современные цензоры неизбежно вводятся в заблуждение относительно природы потребительской фригидности, потому что их соучастие – необходимая часть трюка: стратегическое отчуждение сексуальных потребителей от их эротических «я» опирается именно на цензуру, чтобы размыть различие между сексуальной интимностью и эротическим капиталом, только один из которых можно производить массово. Такое безрадостное видение эротизма выглядит острым и захватывающим только потому, что у молодых и похотливых больше не с чем работать.

Устаревшие парадигмы сексуальной морали контролировали сексуальность молодых людей с помощью различных инструментов ржавого эротического torture, от туго зашнурованных стальных корсетов до шипастых футляров для гениталий, предназначенных для предотвращения мастурбации у юношей. Наша «свободная», либертинская эпоха веселого меркантильного эротизма требует от нас интериоризировать корсет и шипы; голодать, страдать, тратить, наряжаться и выступать, занять свое место в монетизированном параде сексуальной дефицитности, тогда как на самом деле мы всегда жили в эпоху эротического изобилия.

Сочащаяся и щекочущая реальность секса в реальном времени, которую нельзя ни контролировать, ни массово производить и продавать нам обратно, угрожает и капиталу, и цензуре. Пристыжение выбора молодых людей при одновременной бомбардировке нас грохочущими, пластифицированными, порнифицированными видениями отчужденной сексуальности создает впечатление сексуального дефицита, которое служит обеим повесткам. Но если люди чем-то и владеют по праву и от рождения, так это изобилием плоти, изобилием грязи, секса и возвышенности. Только приняв это изобилие, мы сможем освободить себя.

Эротокапиталистический ужас перед человеческой плотью, и особенно перед женской плотью, – это патология, которой можно и должно сопротивляться. Если мы хотим освободиться от этой пагубной боязни плоти, мы должны научиться жить в собственном мясе. Мы должны отвергнуть узкий гроб выступления и совершенства, уготованный молодым женщинам и все большему числу молодых мужчин, и научиться вызывать и отвечать на свои собственные желания. Если мы когда-нибудь хотим достичь подлинной сексуальной свободы, мы должны быть достаточно смелы, чтобы сопротивляться безжалостной логине импераформативной эротической иронии.

Новая модель корпоративного пуританства на марше и то, что подвергается цензуре со всех сторон, – это как раз бодрийяровское «упоминание тела». Западное женское тело, которое, кажется, повсюду на дисплее, на деле маргинализировано и присвоено культурой монетизированной сексуальности, которая отчуждает нас от наших подлинных личных и политических «я».

Заметка о «проститутках»

Если мы хотим по-настоящему понять женское угнетение на современном Западе, необходимо рассматривать объективацию и сексуальное самопрезентирование как труд. «Сексуальная продажа» – это реальный труд, поддерживающий социально предписанный уровень эротического капитала. От рабочих часов, потраченных на покупку и стратегическое использование одежды, причёсок и косметики, до фактического труда – диет, упражнений, создания и поддержания сексуального образа – самообъективация прежде всего является работой. Женская сексуальность, которая изо дня в день становится всё более синонимичной с объективацией, – это труд. И говорить о сексуальности как о труде невозможно, не говоря при этом о самом сексуальном труде.

Одним из величайших парадоксов западной гендерной системы является то, что при всепроникающей сексуальной коммерциализации продажа самого секса всё ещё происходит в теневом подполье социальных табу, криминальности и насилия. Можно использовать свою сексуальность и труд, чтобы повысить эротический капитал на рабочем месте, но проститутки – подавляющее большинство из которых женщины, обслуживающие мужчин, – до сих пор остаются одними из самых уязвимых и маргинализованных членов общества. Женщины, которые не хотят или не могут участвовать в культурном «мясном рынке» и продавать себя как «сексуальных», сталкиваются с социальными последствиями, но худшее, как можно назвать женщину, – это «проститутка».

Современная феминистская дискуссия о секс-работе – море неуслышанных голосов, частных трагедий и дезинформации, где моральные споры затмевают реальные проблемы многих уязвимых женщин. Итог бесконечных идеологических перепалок между феминистками, активистами за права секс-работников и мизогинными законодателями – это шаткая, неработоспособная башня из законов и моральных компромиссов, в которой юридический статус секс-работы в Британии и Америке представляет собой опасную смесь недоговорённостей. Женщины, работающие проститутками, оказываются в социально-экономическом «ничейном» пространстве: их труд едва ли законен настолько, чтобы обеспечить сдержанным буржуазным сексуальным нормам грязноватый, но приемлемый выход и предоставить отчаявшимся женщинам экономическую возможность, и одновременно достаточно незаконен, чтобы рынок коммерческого секса оставался подпольным, лишая секс-работниц публичного достоинства и полной правовой защиты – и удовлетворяя пуританское желание наказать тех, кто продаёт секс.

Недавний всплеск феминизма в Британии привёл к тому, что такие вопросы, как право на аборт и разрыв в оплате труда, отошли на второй план перед громогласными дебатами о секс-работе. Аргументы свелись к резкому моральному бинару между представлением о секс-работе как о деятельности, основанной исключительно на свободном выборе, или – что является более распространённым феминистским взглядом – полностью эксплуатационной. «Равенство для женщин – фарс в обществе, где считается нормальным, что мужчины покупают наши тела, – говорит Финн МакКей из Феминистской коалиции против проституции. – Мы не можем быть свободными, пока столь многие из нас буквально продаются. Пока я верю, что проституция – это форма насилия против женщин, как я могу работать вместе с теми, кто предлагает считать её обычной работой?»

Грубая идея о том, что сама по себе проституция является насилием против женщин – даже, видимо, когда обе стороны мужчины, – препятствует более полезному анализу. Лишь признав, что секс может продаваться без эксплуатации, можно спросить: почему это случается так редко, даже в самых богатых обществах мира?

Проституция по-прежнему остаётся одной из самых опасных, стигматизированных и низко оплачиваемых профессий. Секс-работницы подвергаются насилию со стороны сутенёров, клиентов и «прохожих», а также со стороны государства через полицейскую репрессию. Маргинализация трудящихся тел секс-работниц – это крайняя форма маргинализации трудящихся тел всех женщин. По этой причине расширение трудовых прав на всех, кто продаёт секс, должно быть первоочередной задачей для феминистских активистов.

Первой точкой сопротивления, разумеется, должна быть большая юридическая защита тех, кто продаёт секс. Даже самые идейно разобщённые активисты соглашаются в этом. В статье для The Guardian в 2010 году Тьерри Шаффаузер, секс-работник и профсоюзный активист, и Кэт Эллиот, феминистка-аболиционистка, заключили: «Пока мы все заняты спорами, те, кто больше всего нуждается в нашей помощи, продолжают страдать от насилия. Мы считаем, что криминализация секс-работников/проституток способствует легитимации нападений на них. Криминализация “свода” – сексистский закон».

В последние годы поток книг и телепрограмм, таких как «Дневник манхэттенской call-girl» Трейси Куан, якобы выводит проституцию из тени – хотя на деле происходит нечто совсем иное. Проституция, которую прославляет массовая культура, – это буржуазная проституция, «высококлассная», как любят выражаться таблоиды, – стирающая опыт и потребности большинства секс-работниц, которые далеко не буржуазны.

Доктор Брук Магнанти из Бристоля недавно была вынуждена раскрыть себя как Белль де Жур – бывшая аспирантка и проститутка, автор блога, ставшего книгой, а затем выгодной, но поверхностной телеадаптацией ITV Secret Diary of a Call Girl, где Билли Пайпер в латексных платьях с открытым задом громко дышит. Шоу, выходящее уже третий сезон, стало главной формой существования мемо-образа Белль де Жур, выпотрошив из блога Магнанти всё реалистичное и сложное и оставив дезодорированный каркас среднеклассовой мужской фантазии, в котором чрезмерно молодая Пайпер бодро советует: «Выясните, чего хочет клиент, и дайте ему это как можно быстрее».

Гламуризация буржуазной проституции в сочетании с полной общественной индифферентностью к тому, чтобы сделать секс-работу более безопасной или легальной, выдаёт стойкую патриархальную потребность сохранять статус-кво, ограничивающее и коммерциализирующее женскую сексуальность. Эта простая структура негодования и угнетения не даёт ответа таким людям, как Ребекка Мотт, бывшая проститутка и активистка-аболиционистка:

«Мучения от проституции никогда меня не покидали. В первую ночь, когда мне было четырнадцать, меня несколько часов группой насиловали. Это был тест, чтобы понять, подхожу ли я для проституции. Ты узнаёшь, что твоё тело существует для того, чтобы его ломали. Что у тебя нет права сказать “нет”. Что твоя цель – обслуживать мужчин любым возможным способом. Куда проще говорить только о женщинах, которые якобы контролируют своё рабочее пространство, чем о реальности».