Курица

Джейн попятилась. Её рот был открыт в беззвучном крике. Дойдя до края дороги, она развернулась и бросилась бежать домой.

Внутри плакал Джуниор:

— Мама, это не я. Я не убивал кота. Мы играли. Он мне нравился. Мы не заводим животных, вы знаете почему, а я так хотел, чтобы у меня был кот.

— Успокойся! — Джейн схватила его за плечи. — Успокойся!

Меган и Баг стояли на втором этаже у перил и молча смотрели вниз.

— Мам, что случилось? — хрипло спросил Баг, потирая заспанные глаза. Не дожидаясь ответа, он, всхлипывая, метнулся вниз, на кухню. Ему навстречу шагнул Стив и тут же подхватил сына на руки, крепко прижав к себе, будто хотел заслонить от всего мира.

— Почему она говорит, что это я?! — сквозь слёзы выкрикнул Джуниор, и голос его сорвался, став тонким и беспомощным, как у маленького мальчика, который вдруг понял, что мир стал слишком большим и слишком жестоким.

— Тише, тише, — шептала мать, гладя сына по вздрагивающим плечам.

Кто‑то из соседей вызвал полицию, и патрульные приехали быстро — словно сама ночь подталкивала их сюда. Два офицера сопровождали Лу до её дома, а она шла, не отрывая взгляда от дома Макконол, будто боялась, что если моргнёт, то правда ускользнёт, растворится в морозном воздухе. Позже полицейские вошли в дом Макконол, чтобы поговорить с родителями мальчиков.

— Соседка утверждает, что кота убил ваш сын, — ровным, но не лишённым сочувствия тоном произнёс один из офицеров. — У неё есть множество видеозаписей: на них видно, как её кот подолгу бывает у вас в доме, и почти всегда — вместе с вашим старшим сыном.

Джейн и Стив переглянулись — в их взглядах мелькнуло что‑то похожее на шок, смешанный с обидой от того, что о такой важной вещи они узнают от чужих людей.

— А есть ли у соседки видео, где наш сын… причиняет вред животному? — голос Стива звучал твёрдо, но в нём дрожала едва уловимая надежда на отрицательный ответ.

— Нет, такого видео нет, — спокойно ответил офицер. — Но соседка также говорит, что пропал ошейник с камерой, который она надевала на кота. Скорее всего, животное потеряло его раньше.

Полицейский на секунду запнулся, словно подбирая слова, которые не ранили бы сильнее, чем уже ранило само происшествие.

— Мы обязаны были задать эти вопросы. Но, судя по тем записям, что нам показали, ваш сын очень привязан к этому коту. Для него эта потеря — не меньшее горе. Пожалуйста, будьте рядом с ним сейчас.

С этими словами сотрудник попрощался и вышел, оставив в доме тяжёлую тишину, в которой каждый звук — скрип половицы, тихий всхлип Джуниора, дыхание взрослых — звучал оглушительно.

Время, как ни странно, действительно стирает острые углы, хотя и не делает боль менее настоящей. Оно просто прячет её глубже, под слой повседневных дел, привычных движений, будничных фраз. Жизнь снова потекла своим чередом, будто пыталась доказать, что способна продолжаться даже после того, как что‑то важное безвозвратно сломалось.

На лице Лу теперь особенно ярко выделялась красная губная помада — будто она нарочно подчёркивала эту деталь, чтобы казаться твёрже, собраннее. Её взгляд стал острее, чем прежде, в нём появилась какая‑то хищная сосредоточенность. Она следила за соседями и днём, и ночью, и всякий раз, когда видела Джуниора, делала едва заметные, но однозначные жесты — показывала пальцем на себя, потом на него, давая понять: «Я вижу тебя. Я всё вижу».

И всё было тихо, почти обыденно, до той самой рождественской ночи, которая должна была запомниться жёлтыми огнями гирлянд, весёлыми колядками и снежными ангелочками, которых дети старательно выкладывали на газоне.

Но вместо этого улицу озарили синий и красный свет — мерцающие маятники полицейских машин и скорой помощи, которые, казалось, разрезали темноту на тревожные фрагменты. На газоне и у подъезда дома Макконол стояли офицеры, напряжённые и собранные. Лу успела заметить лишь короткий, страшный миг: из дома напротив кого‑то вывезли на каталке, накрытого чёрным пакетом.

— Беда, беда! — прошептала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к кому‑то ещё, и заметалась по комнате, судорожно разыскивая халат. Ей нужно было выйти, нужно было узнать всё первой, пока правда не укрылась за официальными формулировками и закрытыми дверями.

В ночной шапочке, с аксессуаром для сна на шее — той самой повязкой, которая помогала векам смыкаться в темноте, — она выскочила на улицу, едва накинув халат.