Прожитая жизнь Жанны

Для Александра это была победа и точка опоры. Он с головой ушёл в хозяйственные хлопоты: конопатил стены, латал крышу, колол дрова. В этой мужской, понятной работе была его отдушина и способ доказать самому себе, что он ещё может что-то исправить, что-то построить. Он был как раненая птица, которая, сломав крыло, начинает с удвоенной силой обустраивать гнездо. Для Людмилы же собственный дом не стал утешением. Он стал более просторной, но оттого ещё более безрадостной клеткой. Она могла часами неподвижно сидеть на краю кровати, глядя в стену, или тихо бродить по комнатам, будто отбывая пожизненный срок в одиночной камере.

А для Жанны этот дом с печным отоплением стал символом всего, от чего она бежала и что настигло её вновь. Той самой печкой, что топилась в их деревенском доме, она теперь ненавидела лютой, физической ненавистью. Отец с утра уезжал на колымные работы — разгружать вагоны, копать траншеи. Мать пребывала в своём оцепенении. Егор, получивший наконец свободу от деревенских взглядов, пропадал бог знает где, возвращаясь поздно и от него пахло дешёвым табаком и чужим пьяным весельем. Обязанность топить печь легла на Жанну.

Эта обязанность казалась ей пыткой. Каждое утро она спускалась в промозглый, пропахший плесенью и землёй сарай за дровами. Каждое полено было холодным, тяжёлым, несущим в дом частицу того леса, от которого она хотела сбежать. Она часами сидела на корточках перед ненасытным чёрным зевом печи, подбрасывая щепки, раздувая огонь газетой. Дым щипал глаза, гарь въедалась в кожу и волосы, под ногтями вечно была чёрная грязь. Этот бесконечный, примитивный труд унижал её. Печь пожирала дрова, а вместе с ними, казалось, пожирала её время, её силы, её крошечные надежды на то, что в городе всё будет иначе.

Сидя на колодке у огня, она смотрела на танцующие языки пламени и мечтала не о тепле, а о тех самых безликих «хрущёвках», которые видели в первый день. Она представляла, как там, за тонкими стенами, тепло приходит само — из таинственных, гудящих батарей. Нажал кнопку или повернул вентиль — и уже не нужно молиться на каждый охапку дров, не нужно бояться, что огонь погаснет и дом выстудится до костей. В квартире, думала она, нет этого вечного запаха дыма и золы. В квартире можно просто жить, а не бороться каждый день за элементарное тепло.

Эта мечта о квартире, о центральном отоплении, о жизни без печки стала для неё навязчивой идеей, тихим протестом против всей её судьбы. Она ещё не знала, что в будущем её ждут и квартиры, и батареи, и своя ванная. Но также её ждут сломанные краны, затопленные соседи, долги за коммуналку и ледяной холод в межсезонье, когда отопление уже отключили, а на улице ещё моросит холодный дождь. Она пока не знала, что каждая форма жизни несёт своё бремя. А пока она просто ненавидела печь. И в этом ёмком, детском чувстве была сконцентрирована вся её боль, весь стыд и вся ярость за сломанную жизнь. Печь стала для неё олицетворением тупой, безжалостной необходимости, которая согревает, но при этом медленно сжигает тебя самого.

Глава 4. Стены и голоса

К концу первой городской зимы в доме на отшибе установился тяжёлый, молчаливый, но трезвый порядок. Самым невероятным было то, что родители бросили пить. Не после скандала и не по решению — это случилось само собой, будто алкоголь остался там, в прошлой жизни, как ненужный хлам. В доме больше не появлялась бутылка. Иногда Александр мог выпить кружку густого, как смола, чая. Людмила пила только кипяток. Они словно обменяли тягу к забвению на каменное, ежедневное терпение. Быть пьяными сейчас значило быть слабыми, а им надо было стоять.

Александр устроился на железную дорогу газорезчиком. Это была опасная, мужская работа — резать автогеном старые вагоны. Он возвращался домой пропахший гарью и металлом, но в его осанке появилась твёрдость. Работа давала не только деньги, но и право чувствовать себя человеком, который держит удар.

Людмилу взяли на мясокомбинат в цех. Работа была тяжёлой, кровавой, но она не роптала. Физическая усталость глушила мысли. А главное — на комбинате были связи. Оттуда она приносила домой то, чего не было в магазинах: мясо, сало, потроха. Их холодильник начал наполняться. И с этим в Людмиле пробуждалась тень прежней хозяйственности. Она готовила щи, жарила котлеты. Дом начал пахнуть не сыростью, а едой — тяжёлой, жирной, пахнущей выживанием.

Егор же сорвался с пути. Школу забросил сразу. Он болтался по дворам, по гаражам, и от него веяло чужим табаком и вызывающим безразличием. Он стал тихим бунтарём в стенах дома.