Бригада "Тепло-сервис"

Андрей Жаглов

Бригада "Тепло-сервис"

Глава 1. Понедельник. Начало кампании

Воздух в кабинете директора «Теплосервиса» был густым, как бульон. Не от духоты — окно было приоткрыто, врывался майский ветерок, пахнущий талым асфальтом и пылью. Густым от тишины, которой требовал Леонид Петрович Бычёв. Он сидел за столом, не глядя на бумаги перед собой, и смотрел поверх очков на собравшихся. Смотрел так, будто взвешивал каждого: хватит ли сил, хватит ли терпения на очередное лето.

Ему было семьдесят. Седые, коротко подстриженные щетинки волос, прямая, без сутулинки спина — кочережка, говорили о нём за глаза. Но кочережка не сухая, а крепкая, из корня векового дуба.

— Ну что, — начал он, и его низкий, слегка хрипловатый голос заполнил комнату, вытеснив последние шепотки. — Зима ушла. Отопительный сезон закрыли без происшествий. Спасибо, Александр Васильевич.

Главный инженер Острожный, сидевший справа, кивнул. Он был помоложе, лет шестидесяти, но казался стариком из-за вечной озабоченности, высекшей на лице глубокие морщины. Его пальцы, шершавые и изрезанные мелкими шрамами, лежали на толстой папке с синьками.

— Справились, — коротко ответил Острожный.

— Теперь наше, — продолжил Бычёв. Взгляд его скользнул по лицам: вот мастер Бессонов, с умными, уставшими глазами — он вчера, наверное, опять у соседа полы перестилал. Вот сварщик Щербин, уже настроившийся хмуриться. Вот Андрей, смотрящий в окно, и Дима, внимательный, словно школьник на первом уроке. — Кампания летняя. План как всегда: участок от котельной №2 до «пятёрки», профилактика, замена износа. Горячей воды людей не лишать. Без авралов. Без травм.

Он сделал паузу, дав словам осесть.

— Деньги на материалы есть. Премия по итогам — будет. Вопросы есть?

Вопросов не было. Они знали этот ритуал. Леонид Петрович не любил долгих совещаний. Он говорил факты. И его слово о премии было крепче любой бумажки.

— Тогда вам, Александр Васильевич, — кивнул директор инженеру.

Острожный развернул папку. На стол легли ватманы, испещренные синими линиями труб, квадратиками колодцев, кружками задвижек. Для остальных это была карта. Для него — живой организм.

— Вот здесь, — его палец, похожий на старый корень, ткнул в перекрестие линий, — в прошлом году латали. Но шов Щербина, кажись, ещё держится.

Из угла донёсся фырк. Все знали, чей.

— Держится, — подтвердил Острожный, не поднимая глаз. — Но вокруг металл устал. Нужно смотреть. Участок первый — с колодца 2/15 по 2/18. Земля мягкая после дождей, копать будет тяжело, но не мокрая. Бессонов, тебе бригада: Щербин, Пустенко, Дима, Гена. Завтра начинаете вскрышку.

Мастер кивнул, мысленно уже распределяя силы.

— Политика нынешняя… — начал было кто-то с дивана, но директор поднял руку. Не резко, а так, будто мягко прикрыл кран.

— Политику оставь для обеда, Андрей. Здесь — работа.

Наступила та самая, рабочая тишина. Только шуршал ватман под пальцами Острожного и постукивали колеса грузовиков за окном, на улице. Он водил пальцем по линиям, называл марки труб, диаметры, тип изоляции. Он не подавал тепло, он рассказывал, как оно бежит по этим стальным жилам, где устало, где можно продержаться ещё год, а где — рванёт следующей зимой, если не лечить сейчас.

Слушали все. Даже Щербин, делая вид, что изучает потолок. Даже сын директора, специалист по охране труда, загорелый и пахнущий дорогим гелем после отпуска, на минуту отвлёкся от созерцания своего нового iPhone.

Леонид Петрович сидел неподвижно, его взгляд был обращён внутрь, на эти карты, на свой город Зиминск. Он видел не линии, а тёмные, пропахшие сыростью и мазутом траншеи, в которые скоро спустятся его люди. Видел их согнутые спины, вспотевшие спецовки, их усталые перекуры. Видел и тёплые, натопленные квартиры, которые даже не подозревали, каким трудом даётся это зимнее уютное тепло.

— Всё? — спросил он, когда Острожный закончил.

— Всё, Леонид Петрович. На первую неделю — точно.

— Хорошо. Идите. — Директор снял очки, протёр их носовым платком. — И… — он задержал взгляд на Бессонове, потом на Щербине, на всех по очереди. — Берегите себя. Не геройствуйте. Летом ремонтируем, зимой — спим спокойно.

Они поднялись, зашуршали, заскрипели стульями. Планерка кончилась. Кампания началась.

За окном, над крышами Зиминска, поднималось солнце, обещая первый по-настоящему жаркий день. Где-то далеко, под землёй, по старым трубам всё ещё шло остаточное тепло — последнее эхо ушедшей зимы. Скоро его перекроют. Начнётся другая работа. Работа на будущую стужу.

А Леонид Бычёв, оставшись один, подошёл к окну. Посмотрел на дымок из трубы своей котельной. Кивнул, будто подтвердил негласный договор. И пошёл готовить бумаги для Иркутска. Чтобы там, в кабинетах, тоже знали: в Зиминске — всё под контролем.

Глава 2. УАЗик, «Русский стиль» и проклятый русский автопром

Воздух во дворе «Теплосервиса» в восемь утра уже был густым, как холодец. Он состоял из майской пыли, запаха прогретого асфальта и едкого, неистребимого духа махорки — того самого «Русского стиля», что намертво въелся во все щели этого места. Этот запах был верным признаком: Игорь Николаевич на посту.

Сам Игорь восседал на откинутой подножке УАЗика, своего служебного «ведра». Машина цвета засохшей грязи и рыжей ржавчины стояла, слегка покосившись, будто уставшая собака. Из-под приоткрытого капота сочился сизый, маслянистый дымок — первый симптом сегодняшнего недуга. Игорь, прислонившись к крылу, держал в руке жестяную кружку, от которой валил густой пар, пахнущий чем-то тёмным и приторно-сладким. В уголке рта тлела сигарета «Русский стиль», пепел от которой вот-вот должен был обрушиться, но чудесным образом держался. Он не курил, он позволял сигарете жить своей жизнью, лишь изредка подтягивая к себе едкий дымок.

— Игорь Николаич, опять твоя карета закапризничала? — спросил мастер Бессонов, подходя и доставая пачку сигарет.

Игорь оторвался от созерцания чайных глубин, сделал небольшой, церемониальный глоток, обжёгся, сморщился и выдохнул:

—Капризничать — не капризничает. Осматривается, Саш. Русский автопром, он ведь… — Игорь сделал паузу, подбирая точное слово, и стряхнул, наконец, пепел. — Он не ломается. Он испытывает. Вот карбюратор… может, жиклёр забился, а может, и нет. УАЗик — он как живой. У него характер. И характер этот — вечно что-нибудь ломаться.

Он пнул колесо несильно, но с чувством. «Ведро», «консервная банка», «мое проклятие» — так он его называл. Но в этом была странная, брезгливая нежность. Это была его территория, его кабинет на колёсах, и главное его достоинство — он был с салоном. Не просто железяка с сиденьями, а настоящий салон, пусть и облезлый, пропахший бензином, махоркой и потом, с порванной обивкой на потолке, которая свисала клочьями над головой водителя, и с вечно заедающими ручками стеклоподъёмников. В этом и заключался весь проклятый русский автопром: он давал тебе салон, крышу над головой, иллюзию цивилизации, но при этом каждая деталь в нём жила своей, непредсказуемой жизнью и была готова подвести в любой момент.

Ритуал «воскрешения» был отработан до автоматизма. Сначала — долгий, изучающий взгляд под капот с одновременным потягиванием чая. Чай был особая история: два пакетика самого дешёвого «чёрного золота», заваренные в кружке кипятком из термоса и сдобренные двумя полными ложками сахара. Цвет — как у отработанного машинного масла. Это был его бензин, его тонизирующий эликсир.

Затем этап прослушивания:Игорь прикладывал ухо к блоку цилиндров, словно к груди больного. «Так-так-так…», — причмокивал он.

Потом— действие. Он аккуратно снимал сигарету, тушил её о подошву и клал окурок в карман своей застиранной фуфайки. Из кабины извлекался медный молоток на коротком держаке — «уговоритель».

— Ну-ка, дружок, прочихайся, — бормотал Игорь, наклоняясь.

Раздавалось два чётких, звонких удара по картеру. Тишина. Игорь вздыхал, делал глоток чая и наносил удар третий, чуть в другом месте.

—Ага, не нравится?

С третьего удара УАЗик содрогался, кашлянул из выхлопной трубы густым чёрным дымом и, после того как Игорь проворно нырнул в кабину и повернул ключ, затарахтел неровной, захлёбывающейся дробью. Это считалось победой.

—Видал? — оборачивался Игорь к грузящим инструмент мужикам. — С ним не договоришься. С ним — только так. Потому что русский автопром.

Пока бригада укладывала в кузов ломы, кувалды, «болгарки» и сварочный аппарат, Игорь завершал приготовления. Он ставил у своих ног пятилитровый, закопчённый термос, проверял пачку «Русского стиля» в кармане и перекладывал свёрток с чаем и сахаром на переднюю панель. Всё должно быть под рукой.

Дорога до участка занимала сорок минут. Это было путешествие внутри движущегося артефакта советской инженерии. Игорь вёл УАЗик неторопливо, с достоинством капитана, ведущего ветхое, но надёжное судно. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, которая давно потеряла пружины, одной рукой покручивая баранку, другой придерживая кружку на колене. Сигарета в зубах тлела почти непрерывно. Окно было опущено, и в салон, пропахший вековой смесью бензина, мазута, пота и табака, врывался тёплый ветер, тут же смешиваясь с дымом и чайным паром.

Игорь редко молчал. Его монологи текли плавно, как будто обращены к самому УАЗику.

—Вот, глянь, — говорил он, указывая сигаретой на свежезалатанную яму. — Латают. Наши же, дорожники. А через неделю — опять воронка. И так по кругу. Потому что система. Русская система. — Он делал затяжку, выпускал дым струйкой. — В Иркутске, ясное дело, у начальства дороги ровные. У них иномарки. А мы тут на этом… — он похлопал ладонью по потёртому пластику торпеды, — на этом памятнике упрямству трясёмся.

На задних сиденьях, жёстких и неудобных, располагалась бригада. Валера Пустенко смотрел в окно, мысленно рассчитывая, хватит ли ему купленных вчера досок на обшивку фронтона. Дима что-то тихо напевал. Слесарь Гена, уже входя в раж, объяснял сонному Максиму, почему потеря кошелька на прошлой неделе — это кармический урок. Андрей сидел молча, глядя на мелькающие за окном покосившиеся заборы и гаражи. Игорь, поймав его взгляд в потёртое зеркало, крякнул.

—Андрей, после смены, значит, жди. Подброшу.

—Спасибо, Игорь Николаич, — кивнул Андрей. — Я у гаража.

—Ладно. Мне по пути.

Эти двадцать минут вечерней поездки были для Игоря священным временем. Буфером между шумом рабочего дня и тишиной дома. Возможностью дослушать новости по радио, выпить последнюю, самую сладкую кружку чая и в молчании или в негромком разговоре с Андреем переварить всё, что накопил за день. Свою личную «белую лебедь» — аккуратную «шестёрку» — он приберегал для финального, чистого движения домой. А пока был УАЗик. Его вечный спутник и вечная головная боль.

Когда они, наконец, добрались до места — пустыря на окраине, отмеченного вешками, — Игорь заглушил двигатель с чувством глубокого удовлетворения. Резкая тишина оглушила. Он вылез, потянулся, заложив руки за спину, и хрустнул позвоночником.

—Так, народ, — провозгласил он. — Кто на перекур, а кто — на чаепитие? Самовар уже закипает.

Он открыл заднюю дверь и начал обустраивать полевой штаб. Сначала на откидной борт встал термос. Потом появилась жестяная коробка с полдюжиной помятых кружек. Затем — свёрток с пакетиками чая и сахаром.

—На, Женя, согрей свой едкий нрав, — протянул он первую кружку Щербину, уже мрачно осматривавшему участок.

—Чай у тебя, Игорь, как жижа из картера, — буркнул сварщик, но взял. — И сахара, я гляжу, две ложки. Сахарный диабет — твоя судьба, старик.

—Молоко, вот что тебе пить надо, — невозмутимо ответил Игорь, наливая следующему. — Молоко. А это — напиток для рабочего человека. Для духа. Особенно для духа, когда русский автопром подводит.

Пока бригада, получив утренний заряд, бралась за ломы и «болгарки», Игорь обустраивал свой наблюдательный пост. Он отогнал дворовую собаку Тузика, привлёкшегося запахом еды, придвинул к колесу обломок бетонной плиты, поставил рядом термос и свою личную кружку. Его рабочий день был чётко расписан. Сейчас — наблюдение за началом работ, церемониальное чаепитие и редкие замечания вроде: «Дима, не ту сторону лома бери, там арматура может быть!» Потом, когда работа войдёт в ритм, наступит время первого сна.

Спал Игорь феноменально. Он мог задремать сидя на той самой плите, прислонившись спиной к горячему колесу и накрыв лицо кепкой. Казалось, он полностью отключён. Но стоило раздаться незнакомому звуку — шагам постороннего, подъехавшей незнакомой машине, — как кепка чуть сдвигалась, и из-под неё появлялся один зоркий, оценивающий глаз. Он проверял обстановку и, если всё было спокойно, снова исчезал. Это был сон сторожевого пса, старого солдата, всегда находящегося на минимальном боевом дежурстве.

К полудню солнце стало палить по-настоящему. Воздух над асфальтом струился и дрожал. В траншее, куда спустились мужики, было душно и пыльно. Звуки работы стали приглушёнными, ритмичными. Игорь, проснувшись, потянулся, заварил свежий чай — снова два пакетика на кружку — и пошёл к открытому люку.

—Как там в преисподней? — крикнул он вниз.

—Жарко! — донёсся снизу голос Бессонова. — Труба пока цела, но изоляция сыпется, как перхоть.

—Изоляция — это как раз по нашей части, — философски заметил Игорь. — А вот если бы труба… это уже было бы печально. Русский металл, он, бывает, сдаёт.

Он вернулся на свой пост, достал из кармана маленький транзисторный приёмник и включил «Вести FM». Из динамика полились рапорты об успехах, баритон диктора звучал бодро и уверенно. Игорь слушал, кивал, изредка цокал языком.

Щербин, вылезший из траншеи попить воды, скривился, услышав знакомые интонации.

—Опять свою зомбоящик включил. Тоска зелёная.

Игорь не стал убавлять громкость.

—Это, Женя, не зомбоящик. Это связь с миром. Чтобы не в траншее одной сидеть.

—В каком это мире? — вспыхнул Щербин. — В мире, где на такой работе копейки платят, а начальство на иномарках…

—Не все начальство плохое, — спокойно вставил Андрей, подходя с канистрой. — И не все иномарки лучше нашего «ведра». Сломается — запчасти золотые.

—Верно, — поддержал Игорь, делая глоток чая. — А у меня на УАЗик всё есть. На любой базарщине. Потому что русский автопром — он везде. И ломается везде одинаково.

Спор затух, не успев разгореться, растворившись в усталости и привычке. Игорь выключил радио. Его мир сузился до точки: тёплый бок УАЗика, термос, кружка, полоска тени от забора. Мир был прост: есть машина, которую нужно понимать. Есть работа, которую нужно делать. И есть чай, который нужно вовремя заваривать.

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в медные тона, работа на первом участке была закончена. Шов заварен, всё закопано и утрамбовано. Мужики, грязные, мокрые от пота, с лицами в пыли, молча сгрудились у УАЗика, попивая последний, уже чуть тёплый чай.

—Завтра на участок 2/17, — сообщил Бессонов, закуривая. — Игорь, к восьми здесь.

—Успею, — кивнул Игорь, собирая кружки. — УАЗик ночью остынет, и я с ним. Авось, завтра без сюрпризов. Хотя… — он многозначительно хмыкнул, — это же русский автопром.

Обратная дорога была тихой. Все вымотались. Игорь вёз их тем же неторопливым шагом, через весь город, к воротам «Теплосервиса». На прощание — кивки, короткое «всем пока». Он зарулил в гараж, заглушил двигатель УАЗика, потрогал рукой капот — горячий.

—Ну что, поработали, — сказал он машине, вылезая. — Отдыхай.

Потом он пересел в свою «белую лебедь». Чистый салон пах освежителем. Мягкое сиденье. Тишина. Он завёл мотор, который ожил с первого раза, ровным, уверенным звуком. Выбрался на улицу. Его ждал короткий путь домой и долгий вечер с женой, телевизором и чаем, но уже из фарфоровой чашки и с одним пакетиком. А завтра всё начнётся сначала. Придёт УАЗик, который вечно ломается. Потому что русский автопром. И придёт Игорь Николаевич, который будет его чинить, ругать, поить чаем с двумя ложками сахара и спать рядом с ним в обед, прикрыв лицо кепкой. Так было, есть и, судя по всему, будет всегда. Пока в Зиминске есть трубы, которые нужно латать летом, и есть люди, готовые это делать.

Глава 3. Траншея, мат и споры о будущем

Если двор «Теплосервиса» был предбанником, а кабина игорьева УАЗика — мобильной курилкой и чайной, то траншея была святая святых, храмом летнего труда. Здесь, под открытым небом и палящим солнцем, происходило главное.

Участок 2/15 представлял собой зияющую рану на теле городской инфраструктуры. Вскрытый асфальт лежал грудами тёмно-серого щебня по краям. Сама траншея, глубиной под два метра, зияла сырой, пахнущей глиной и вековой сыростью чернотой. В её глубине, будто артерии гиганта, лежали толстые стальные трубы в потрёпанной, осыпающейся теплоизоляции. Воздух здесь был другим — тяжёлым, влажным, с привкусом ржавчины и старого тепла, которое всё ещё хранила земля.

Мастер Бессонов, спустившись первым, обвёл взглядом раскоп.

—Ну, мужики, красота же. Русское поле. — Он хлопнул ладонью по трубе, и звук был глухим, утробным. — С виду целая. Но вот здесь… — он ткнул пальцем в место, где изоляция отстала клочьями, обнажив влажную, покрытую рыжими подтёками сталь. — Здесь гнить начало. Щербин, Валера, готовьте аппарат. Дима, Гена — зачищайте вокруг, чтобы доступ был. Пока не до блеска, но чтобы грязи не было.

Закипела работа. Вернее, началось её медленное, тяжёлое кипение. Звук «болгарки», вгрызающейся в сталь, пронзительный и яростный, смешался с глухими ударами кувалды по зубилу. Сверху сыпалась земля, пыль вставала столбом, смешиваясь с запахом горелой изоляции и металлической стружки.

Щербин, Евгений, облачаясь в свою брезентовую робу и маску, уже ворчал. Ворчание это было такой же частью процесса, как и шипение сварочного аппарата.

—И зачем тут асфальт клали, а? — бубнил он, раскатывая кабель. — Совсем, что ли, дураки? Труба гниёт, а они сверху дорогу… Ну понятно, откаты, распилы. В Иркутске, небось, виллы новые строятся на эти деньги.

Андрей, помогавший таскать баллон, промолчал. Но через пару минут, когда они уже спустили аппарат в траншею, не выдержал. Голос у него был спокойный, но твёрдый, его было слышно даже поверх скрежета.

—Ты всё Иркутск да Иркутск. А кто, по-твоему, планы составляет? Кто деньги распределяет? Такие же, как мы, работяги, только в кабинетах. И виллы они не на откатах строят, а на зарплату. У них, может, ипотека на триста лет.

Щербин резко выпрямился, отодвинул защитную маску на лоб. Лицо его было испачкано сажей и потом, но глаза горели.

—Зарплату? Ты всерьёз? Да ты посмотри на эту трубу! Её в прошлом тысячелетии положили! И менять её надо было, а не латать! Но нет, в планах латание, потому что на новую трубу денег в плане нет! А куда они делись, а? В ипотеку начальнику ушли?

—Может, и ушли, — невозмутимо ответил Андрей, начиная зачищать кромки под сварку щёткой по металлу. — А может, на ремонт школы в том же Иркутске. Или на дорогу, которую мы вчера проезжали. Ты не знаешь. И я не знаю. Но сразу кивать на воровство — самое простое.

Над траншеей, сидя на своём обломке плиты, Игорь прислушивался к этому диалогу, попивая чай. Он ухмыльнулся, дымя «Русским стилем». Это было лучше любого радио.

—Завелась дискуссия, — прокомментировал он для самого себя. — Полезно. Мозги проветривают.

В траншее спор набирал обороты.

—Самое простое? — зашипел Щербин. — Это реализм, Андрей! Ты в телевизоре что ли живёшь? Тебе там нарисуют красивые картинки про школы и дороги, а ты веришь! А руками-то вот это всё кто делает? Мы! И за копейки! Потому что бюджет «оптимизируют»!

—А кто «оптимизирует»? — парировал Андрей, не отрываясь от работы. — Не пришельцы. Наши же люди. Может, они и ошибаются. Но страна-то большая, Женя. Всех сразу не поднимишь. Делают, что могут.

—Могут воровать! — почти крикнул Щербин, и его эхо прокатилось по траншее. Бессонов, работавший в другом её конце, обернулся.

—Мужики! Трубу варить будем или митинг устраивать? Женя, включай аппарат, уже всё готово.

Щербин яростно дернул маску на лицо, щёлкнувшим выключателем на сварочном аппарате. Раздалось сердитое гудение трансформатора. Яркая, ослепительная дуга вспыхнула в глубине траншеи, отбрасывая на земляные стены резкие, прыгающие тени. Искры, как рои бешеных светляков, полетели во все стороны. В воздухе запахло озоном и раскалённым металлом.

Спор физически прервался, но напряжение висело в воздухе, гуще сварочного дыма. Все чувствовали, что это только начало. Валерa, работавший вторым сварщиком, молча кивнул Андрею, подавая ему электроды. В его молчании была понятная солидарность: работа есть работа, а политику можно и потом пообсуждать. Но и усталость в его глазах читалась та же, что и у Щербина.

Наверху Игорь, допив кружку, удобно устроился, прислонившись к колесу. Чай, два пакетика, две ложки сахара — его щит от мира и проводник в царство сна. Гул аппарата и вспышки сварки внизу действовали на него, как колыбельная. Через десять минут его подбородок уже уткнулся в грудь, а кепка съехала на бок. Он спал. А внизу, в преисподней из глины, ржавчины и огня, люди собирали по кусочкам то, что должно было греть город следующей зимой. И спорили о том, кто виноват, что собирать приходится из старого, ржавого и вечно ломающегося.

Потом, уже после обеда, когда первый шов был готов и наступила короткая передышка, спор вспыхнул снова. Поводом стала новость в телефоне у Гены, который, сидя на бровке траншеи, объявил:

—О, смотрите, опять у них там, в правительстве, зарплаты подняли. Чиновникам.

—Ну вот! — моментально взорвался Щербин, вытирая лицо грязной тряпкой. — Видал, Андрей? Не школам, не дорогам — себе любимым! А ты говоришь…

—А ты прочитай до конца, — спокойно перебил его Андрей. — Там написано: «в рамках борьбы с коррупцией, чтобы снизить стимулы к взяткам». Логично же.

—Ло-гич-но! — передразнил Щербин. — Сами себе подняли и написали красивую бумажку! И все, как ты, верят! А зарплату нам кто поднимет? Леонид Петрович? Да он сам с Иркутском бьётся за каждую копейку на премию!

—Может, и поднимут, — сказал Андрей, глядя куда-то поверх головы Щербина, в синее майское небо. — Если экономика пойдёт в рост. Если заводы заработают.

—Какие заводы?! — закричал Щербин, и в его голосе впервые прозвучала не только злость, но и отчаяние. — Какие рост?! Ты на нашу-то трубу посмотри! Это не экономика, это заплатка на заплатке! Весь Зиминск на заплатках держится, и вся Россия тоже! А вы там в телевизоре про рост…

Он не договорил, махнул рукой и полез обратно в траншею, к аппарату. Его плечи были напряжены, движения — резкие, злые.

Наступило тяжёлое молчание. Даже Гена перестал философствовать. Только звук лопаты, которою Дима подравнивал край траншеи, нарушал тишину.

Вдруг сверху, с борта траншеи, послышался спокойный, сипловатый голос. Игорь, проснувшийся неизвестно когда, стоял и смотрел на них сверху, держа в руках дымившуюся кружку.

—А вы знаете, — начал он неторопливо, — почему мой УАЗик вечно ломается?

Все посмотрели на него.

—Потому что его собрали. Просто собрали. А нужно было — сделать. Вот в чём разница. Русский человек — он мастер на все руки, собрать может что угодно из того, что есть. А сделать по уму, на века… это план нужен. Не на год, а на сто лет. И чтоб все за этим планом следили. А у нас… — он сделал глоток чая, — у нас каждый новый начальник свой план приносит. Вот и получается: собрали, разобрали, снова собрали. Как мой УАЗик. И как ваша труба. — Он помолчал. — А спорите вы не о том. Спорите о том, кто виноват, что собрали криво. А надо бы о том, как сделать, чтобы следующий раз собрали ровно.

Он развернулся и пошёл назад к своему «ведру», оставив их в раздумьях. А в траншее снова загудел сварочный аппарат, и искры, словно не желая слушать никаких философий, полетели в сырую, тёмную землю. Спор был отложен. Но все знали — к вечеру, в пятницу, или завтра в обед, он вспыхнет снова. Потому что помимо труб, ржавчины и работы, была в них ещё какая-то неуёмная, болезненная потребность понять: а как же должно быть правильно? И почему вокруг, в Зиминске и, как им казалось, во всей России, это «правильно» всё время ускользает, как мираж над раскалённым асфальтом.