СНТ

Андрей Вершков

СНТ

Глава 1

Шесть соток — это не просто земля. Это поле битвы, арена, сцена и суд присяжных одновременно. Прохор Степанович знал это как никто, потому что именно на этих шести сотках он провёл двадцать три года супружеской жизни с Глашей и ещё одиннадцать — с её теплицей.

Всё началось в мае, когда Прохор решил, что он мужчина.

— Глаша, — сказал он торжественно, выходя на крыльцо в трусах и калошах, — я сегодня поставлю забор.

Глаша, перебиравшая рассаду на веранде, даже не подняла головы.

— Ты в прошлом году тоже ставил.

— Я ставил столбы.

— Ты ставил один столб. Он потом упал на Курочкиных.

— Он не упал, он наклонился в их сторону. Из вежливости.

Курочкины — это соседи слева. Соседи справа — Лизавета Петровна, женщина восьмидесяти двух лет, которая помнила всех председателей СНТ «Заря-2» начиная с 1974 года и считала, что каждый следующий был хуже предыдущего, причём статистика её подтверждала.

Прохор взял лопату и пошёл копать яму под столб. Копал он вдохновенно, с верой в человечество. На глубине сорока сантиметров лопата стукнула во что-то твёрдое.

— Глаша! — крикнул Прохор. — Тут камень!

— Обойди.

— Не могу, тут линия забора.

— Прохор, — Глаша появилась в дверях, вытирая руки о фартук, — линия забора там, где я сказала. А ты копаешь на полметра левее.

— Я копаю по шнурку!

— Ты копаешь по шнурку, который ты сам натянул вчера пьяный.

— Я не был пьяный. Я был уставший.

— Ты был уставший от того, что выпил.

Спор занял сорок минут и закончился компромиссом: яму решили не закапывать, а оставить как есть — вдруг пригодится. За следующие три года яма действительно пригодилась дважды: один раз в неё упал кот Курочкиных, второй раз — сам Прохор, ночью, возвращаясь от Курочкиных.

К июню на участке созрела главная драма сезона: огурцы.

Глаша выращивала огурцы в теплице с религиозным фанатизмом. Теплица была её храмом, её кабинетом, её местом силы. Прохору вход туда был разрешён, но только в статусе наблюдателя и грузчика.

— Прохор, полей огурцы. — Полил. — Из шланга?! — А из чего? — Из бочки! Вода из шланга холодная! У них шок!

Прохор попытался представить огурец в состоянии шока и не смог.

— Глаш, они овощи.

— Они живые существа.

— Ты их солишь.

Глаша посмотрела на него взглядом, каким смотрят на человека, который не понимает базовых вещей.

— Я их солю потом. А сейчас они дети.

Через неделю дети дали первый урожай — двенадцать штук. Глаша принесла их в дом на блюде, как коронационные регалии.

— Смотри.

— Ага. Огурцы.

— Прохор.

— Красивые огурцы.

— Прохор, ты понимаешь, что это наши огурцы?

— Понимаю.

— А Курочкина сказала, что у неё уже двадцать восемь.

И вот тут Прохор понял: началось.

Соревнование с Курочкиными было древним, как сама «Заря-2». Никто уже не помнил, с чего оно началось — то ли с петунии, то ли с бетономешалки. Но каждый год оно возобновлялось с новой силой.

— Она врёт, — сказал Прохор уверенно. — Двадцать восемь огурцов быть не может.

— Почему?

— Потому что у неё теплица меньше.

— У неё теплица больше на полтора метра!

— Значит, врёт про полтора метра.

Глаша задумалась.

— Прохор. Возьми рулетку.

— Глаша, нет.

— Прохор.

— Я не пойду мерить соседскую теплицу.

— Ты пойдёшь померить забор. А теплица случайно окажется рядом.

В половине одиннадцатого вечера Прохор стоял у забора Курочкиных с рулеткой и фонариком. Из темноты раздался голос Лизаветы Петровны:

— Прохор Степаныч.

— А?

— Ты чего в темноте?

— Забор меряю.

— Ночью?

— Днём жарко.

Лизавета Петровна помолчала.

— Она себе новую поставила. Восемь метров. Я в среду видела, как привозили.

Прохор выронил фонарик.

Восемь метров.

Ответный удар готовился две недели. Прохор изучил вопрос с усердием, которого никогда не проявлял на работе. Он выяснил, что решает не длина теплицы, а сорт.

— Глаша. Нам нужен «Кураж».

— У нас «Герман».

— «Герман» — это прошлый век. «Кураж» — партенокарпический.

Глаша прищурилась.

— Ты где такое слово взял?

— В интернете.

— Ты же не умеешь.

— Внук научил.

— Внуку четыре года.

— Он показал, где нажимать.

Закупили «Кураж». Высадили. Прохор впервые в жизни добровольно вышел в теплицу и что-то там делал с усами растений — подвязывал, прищипывал, разговаривал.

— Ты с ними разговариваешь? — спросила Глаша с порога.

— Нет.

— Я слышала, ты сказал «ну давай, родной».

— Я телефону сказал. Он не заряжается.

К августу у них было сто сорок огурцов. Курочкина официально признала поражение — не словами, конечно, а тем, что перестала здороваться первой.

Победу отметили. Отмечали на веранде, с Лизаветой Петровной, которая пришла «просто посмотреть, чего у вас свет горит» и осталась до двух часов ночи, рассказывая, как в 1981 году председатель Ерохин украл трубы.

Но настоящая катастрофа случилась в сентябре.

Прохор решил построить баню.

— Глаша, у нас есть доски.

— У нас есть шесть досок.

— Это начало.

— Прохор, ты в прошлом году из этих досок делал компостный ящик.

— И сделал.

— Он развалился.

— Он трансформировался.

Глаша вздохнула тем особенным вздохом, который вырабатывается у женщин после двадцати лет брака — вздохом, означающим «делай что хочешь, но я предупреждала, и я это припомню».

Баню Прохор строил три выходных. К концу третьего выходного на участке стояло сооружение, которое при определённом освещении и хорошем воображении можно было назвать баней. При плохом — сараем. При честном — грудой досок, организованной в форме намерения.

— Ну? — гордо спросил Прохор.

Глаша обошла конструкцию по кругу. Дважды.

— Прохор.

— Что?

— Где дверь?

Пауза.

— Она предусмотрена.

— Где?

— Концептуально.

Глаша села на пенёк.

— То есть в баню нельзя войти.

— Пока нельзя.

— А когда можно?

— Когда я вырежу проём. Но это тонкая работа, спешить нельзя.

В итоге дверь появилась через две недели — с четвёртой попытки, потому что первые три проёма Прохор вырезал не в той стене. Один из них, выходивший прямо на участок Курочкиных, заколотили фанерой, но Курочкина уже успела его увидеть и сделать выводы о моральном облике соседей.

Баня заработала в октябре. Она давала жар, запах свежего дерева и постоянное лёгкое ощущение, что крыша может подумать и уйти. Но она работала. Прохор был счастлив.

— Глаш, — сказал он, выходя красный и распаренный, — вот скажи. Разве я не молодец?

Глаша подала ему чай.

— Молодец.

— Правда?

— Правда.

Прохор подозрительно посмотрел на неё.

— Ты чего-то хочешь.

— Ничего.

— Глаша.

— Прохор, весной нам нужна вторая теплица.

Прохор медленно поставил кружку.

— Зачем?

— Курочкина взяла в кредит поликарбонат.

За забором, в темноте, что-то деловито зашуршало. Возможно, это был ветер. Возможно — Лизавета Петровна, которая уже несла информацию дальше по цепочке.

Сезон закончился. Начиналась зима — время передышки, планов, каталогов семян и тихого накопления сил.

Шесть соток отдыхали.

Но ненадолго.

Часть вторая: Как строилась баня и чем закончилось собрание

Зима в «Заре-2» — это не время, это состояние души. Участок спит под снегом, теплица стоит пустая и печальная, как кинотеатр в понедельник утром, а Прохор Степанович лежит на диване в городской квартире и вспоминает.

Причём вспоминает избирательно.

— Глаш, — говорит он в потолок, — а хорошо я всё-таки баню поставил.

— Угу.

— Крепко.

— Угу.

— За три выходных.

Глаша откладывает каталог семян.

— Прохор. За три выходных ты поставил четыре стены без двери. Всё остальное заняло ещё месяц и стоило нам двух рулонов рубероида, одной дружбы и моих нервов.

— Дружба восстановилась.

— Через год.

— Год — это быстро.

И вот тут надо рассказать всё как было. Потому что история строительства бани в «Заре-2» уже обросла легендами, и версия Прохора в них решительно преобладает.

Как оно было на самом деле

День первый. Проект

Проект существовал. Прохор настаивал на этом особенно.

Проект был нарисован шариковой ручкой на обратной стороне квитанции за электричество и включал в себя: прямоугольник, внутри прямоугольника слово «ПАРИЛКА», рядом стрелочку и подпись «печь (потом)». Внизу стояла цифра «3х4» и, чуть ниже, зачем-то «ура».

— Это проект? — спросила Глаша.

— Это концепция.

— Тут написано «ура».

— Это мотивационная часть.

Место под баню выбирали час. Прохор хотел ставить у забора Курочкиных — «чтоб видели». Глаша хотела у яблони — «чтоб тень». Лизавета Петровна, подошедшая к забору с той стороны, где обычно и происходили все важные решения в СНТ, сказала, что ставить надо там, где в шестьдесят восьмом стоял сарай Кузьмичей, потому что там земля утоптанная.

— Какие Кузьмичи?

— Померли давно. Но сарай стоял отлично.

Поставили там, где сказала Лизавета Петровна. Это было первое и единственное разумное решение за весь проект.

День первый, вторая половина. Фундамент

Фундамент Прохор делать не собирался.

— Баня лёгкая, — объяснял он. — Что ей будет.

— Она сгниёт.

— Не успеет.

В итоге фундаментом стали шесть бетонных блоков, найденных в дальнем углу участка под крапивой. Откуда они там взялись, не помнил никто, включая Лизавету Петровну, что само по себе было событием исторического масштаба.

Блоки Прохор выравнивал уровнем. Уровень был старый, пузырёк в нём двигался с задержкой и собственным мнением.

— Ровно! — объявил Прохор.

— Прохор, у тебя правый угол ниже.

— Это уклон. Для стока воды.

— Ты ещё не построил.

— Я построю, а уклон уже будет. Я на опережение работаю.

День второй. Стены и трагедия шести досок

Досок было шесть. Прохор это знал. Прохор считал это несущественной деталью.

— Я докуплю.

— На что?

— У меня заначка.

— Сколько?

Пауза.

— Достаточно.

Заначки хватило на четырнадцать досок, два килограмма гвоздей и пиво. Пиво было куплено первым — Прохор объяснил это тем, что оно нужно «для процесса».

Стены собирались бодро. К обеду стояли три. Проблема обнаружилась ближе к вечеру, когда Прохор отошёл на пятнадцать шагов и посмотрел на своё творение под правильным углом.

Стены были разной высоты.

— Глаша.

— Что?

— Иди сюда. Скажи, тебе не кажется, что...

Глаша посмотрела.

— Прохор, у тебя задняя стена на двадцать сантиметров ниже передней.

— Я знаю.

— И что ты будешь делать?

Прохор помолчал. В этот момент, как рассказывают очевидцы, в нём произошёл тот самый внутренний поворот, который отличает мужчину, признающего ошибку, от мужчины, находящего ошибке применение.