Родные корни

Ей вдруг стало страшно от другой мысли.

Если однажды случится настоящая беда, ей снова придется справляться самой.

Эта мысль пришла неожиданно и больше уже не уходила.

После этого случая она начала замечать такие мелочи повсюду. Юра не умел выбирать. Не умел решать. Не умел брать ответственность даже за пустяки. Он подолгу рассуждал, советовался, откладывал, переносил, надеясь, что проблема как-нибудь рассосется сама собой. И если она не исчезала, ее незаметно решала Вера.

Сначала это казалось случайностью.

Потом привычкой.

А потом Вера вдруг поняла, что живет рядом с человеком, которого все чаще хочется не обнять, а пожалеть.

И именно в эту минуту она испугалась по-настоящему.

Потому что женщине очень трудно любить мужчину, которого она начинает жалеть как ребенка.

Постепенно Вера стала замечать, что все реже разговаривает с Юрой. Не потому, что они ссорились. Наоборот, ссор у них почти не было. Просто говорить оказалось не о чем. Он жил своей жизнью, она — своей, и обе эти жизни удивительным образом помещались в одной квартире, почти не пересекаясь.

Иногда ей казалось, что рядом с ней живет хороший, порядочный человек, которому она искренне желает счастья. Только счастье это почему-то должно было случиться не с ней.

Однажды вечером, когда Сережка уже спал, она вдруг сказала:

— Юр, нам надо поговорить.

Он поднял глаза от книги и сразу все понял.

— Ты уходишь?

— Да.

Он долго молчал.

Потом тихо спросил:

— Из-за меня?

Вера покачала головой.

— Нет. Из-за себя.

Юра грустно улыбнулся.

— Знаешь… я ведь все время чувствовал, что ты однажды это скажешь.

Она подошла, обняла его и неожиданно для самой себя заплакала.

Не потому, что любила. И не потому, что было жалко прожитых лет.

Ей было жалко этого тихого, доброго человека, который так и не понял, почему рядом с ним нельзя быть счастливой.

Через неделю она сняла небольшую квартиру.

Юра помог перевезти вещи.

Молча поднял коробки на третий этаж, поставил их в прихожей, постоял немного, словно хотел что-то сказать, но так и не решился.

— Ну… если что… звони.

— Спасибо, Юр.

Он кивнул и ушел.

Больше они друг друга не видели.

Когда за Юрой закрылась дверь, Вера вдруг поймала себя на мысли, что впервые за много лет осталась одна и почему-то не испытывает ни страха, ни сожаления. Будто закончилась еще одна глава ее жизни, а начинать новую совсем не хотелось.

К мужчинам она больше не испытывала ни обиды, ни злости. Просто перестала им верить.

Жизнь научила. Одни причиняли боль. Другие не могли защитить даже самих себя.

Наверное, поэтому все чаще вспоминалась старая деревня.

Она сама не могла бы объяснить, почему.

В деревне давно никто не жил. Родных не осталось. Делать там, по большому счету, было нечего. И все-таки мысль о ней возвращалась снова и снова. Сначала изредка, потом все настойчивее, пока однажды Вера не поняла, что думает о ней почти каждый день.

Шло время.

Сережка незаметно вырос. Все реже нуждался в материнской опеке, все чаще пропадал с друзьями, а дома появлялся лишь поесть да переночевать. Вера иногда ловила себя на мысли, что жизнь опять незаметно изменилась, только на этот раз она даже не заметила, когда это произошло. Еще вчера сын держал ее за руку по дороге в школу, а сегодня уже стеснялся этой руки.

Работы тоже становилось меньше. Интернет-бизнес, когда-то казавшийся перспективным, постепенно угасал. Молодые девчонки приходили на смену таким, как она, легче осваивали новые программы, быстрее снимали ролики, увереннее чувствовали себя перед камерой. Вера не завидовала им. Просто однажды поняла, что и этот этап жизни подходит к концу.

Все чаще она уезжала в деревню.

Дом тетки Тани за несколько лет совсем обветшал. Крыша кое-где просела, палисадник зарос крапивой выше человеческого роста, калитка покосилась так, что закрывалась только с хорошего пинка. Любой другой давно махнул бы рукой на такое хозяйство, но Вера всякий раз брала косу, топор или молоток и принималась за работу. К вечеру ломило спину, гудели руки, зато на душе становилось спокойно.

Сама она не понимала, почему так происходит.

В городе любой пустяк раздражал. Очереди в магазинах, телефонные звонки, реклама, бесконечные разговоры ни о чем. Здесь же целый день могла не встретить ни одного человека и нисколько не тяготилась одиночеством. Наоборот, именно в этой тишине ей почему-то легче дышалось.

Иногда она оставалась на ночь.

Дом встречал ее тем самым запахом, который бывает только в старых деревенских избах: сухого дерева, печной золы, полыни, развешанной под потолком, и еще чего-то неуловимого, что невозможно описать словами, но невозможно и забыть.

Перед сном Вера по привычке выходила на крыльцо.

Деревня давно засыпала вместе с солнцем. Ни музыки, ни телевизоров за окнами, ни соседских разговоров. Только ветер осторожно перебирал листву старых берез, да где-то далеко, за рекой, лениво перекликались собаки.

Деревня умерла давно. Один за другим пустели дома, оседали крыши, зарастали бурьяном огороды. Молодые уехали в города, старики перебрались на кладбище, и только оно с каждым годом становилось все больше и ухоженнее. Дома ветшали, а кладбище, наоборот, жило своей жизнью. На родительские дни, Троицу и другие поминальные праздники сюда съезжались дети, внуки, правнуки. Они красили оградки, поправляли памятники, сажали цветы, подолгу сидели у могил, разговаривая с теми, кого уже не было. Казалось, единственное место в деревне, где еще продолжалась настоящая жизнь, было кладбище

Странное дело…

Ей никогда не было здесь страшно.

Хотя вокруг стояли пустые дома, а почти все люди, которых она когда-то знала, давно лежали на кладбище.

Однажды вечером она поймала себя на мысли, что уже больше часа сидит на крыльце и просто слушает тишину. В городе такая тишина показалась бы тревожной. Здесь же она была живой. Казалось, деревня не умерла, а просто задремала до утра.

Вера улыбнулась собственной глупой мысли, поднялась и вошла в дом, плотно прикрыв за собой дверь.

Она еще не знала, что это будет ее последняя спокойная ночь.

Ночью Веру разбудил громкий стук.

Спросонья она не сразу поняла, что происходит. Кто-то колотил не в окно, а в дверь, да так, будто собирался снести ее с петель.

— Верка! — раздался знакомый хрипловатый голос. — Ты оглохла там, что ли? Открывай!

Вера резко села на кровати.

Стук повторился.

— Да открывай ты, мать твою! Уснула она…

Сон как рукой сняло.

Этот голос невозможно было спутать ни с чьим.

Тетка Таня.

Пьяная.

Как всегда.

Она именно так и приходила всю жизнь. Никогда не звонила, не стучала тихонько. Просто начинала ломиться в дом, будто жила здесь вместе со всеми и имела полное право войти без приглашения.

— Верка! Соль есть? Открывай, не выделывайся!

Вера уже успела сунуть ноги в тапки и сделать несколько шагов к двери, когда вдруг остановилась.

Что-то было не так.

Она стояла, положив руку на дверную ручку, и никак не могла понять, что именно ее смутило.

И вдруг вспомнила.

Таня умерла.

Три года назад. Она сама приезжала на похороны.

Сама стояла у могилы.

Сама бросала мерзлую землю на крышку гроба.

За дверью снова загрохотали.

— Верка! Да ты откроешь сегодня или нет?!

И Вера, сама не понимая зачем, медленно отодвинула щеколду.

Дверь тут же распахнулась.

Тетка Таня почти оттолкнула ее плечом и, не здороваясь, прошла в дом.

— Ну и холодина у тебя… — буркнула она, стягивая с головы старый шерстяной платок. — Печь хоть топила?

Не дожидаясь ответа, прошла на кухню, открыла дверцу буфета, потом вторую.

— Где соль-то держишь? Опять переставила?

Вера молча стояла в дверях.

Таня обернулась.

— Ты чего вылупилась?

И тут же нахмурилась.

— Заболела, что ли?

Подошла почти вплотную, прищурилась и неожиданно приложила ладонь к Вериному лбу.

Совсем как живая.

— Да нет… Не горячая…

Она пожала плечами, достала из кармана смятую пачку «Примы», привычным движением вытащила сигарету и уже собралась прикурить.

— Ты что делаешь? — наконец выдавила из себя Вера.

— Курить собираюсь. Не видно?

— Здесь нельзя…

— Это с каких пор?

Таня усмехнулась.

— Раньше курила — ничего. Или ты теперь городская стала?

Она поискала глазами спички.

Не нашла.

— Черт… Спички есть?

Вера продолжала молчать.

Тогда Таня посмотрела на нее уже с раздражением.

— Верка, да что с тобой сегодня? Как не родная.

Вера так и стояла посреди кухни, не сводя глаз с тетки.

— Теть Тань…

— Ну?

— Я же тебя хоронила.

Таня наконец перестала искать соль и посмотрела на нее так, как взрослые смотрят на ребенка, сказавшего какую-то очевидную глупость.

— Ну хоронила.-Она пожала плечами. — И чего?

Вера почувствовала, как внутри все оборвалось

. — Как… чего?

— Так померла я.

Таня сказала это совершенно спокойно, будто речь шла о том, что вчера шел дождь.

— Померла. Ну и что теперь?

Она наконец нашла солонку, пересыпала соль в маленькую баночку и ловко завернула ее в носовой платок.