Фавориты Луны

– Ваше Величество! – вскочил я с места. – Мы, гусары, за Вас хоть в огонь, хоть в воду, хоть к черту в пасть!

– Да, за эти годы вы ничуть не изменились! – довольно улыбнулся император. – Однако дело, которое я хотел бы Вам поручить, скорее всего, не будет связано с битвой и сражениями. Это дело деликатного свойства, можно даже сказать, семейное.

Видя, что я ничего не понимаю, Александр Павлович легко взял меня за локоть и повел за собой в соседнюю комнату. Убрана она была так же просто и изящно, как и предыдущая, и ее единственным ярким украшением была девушка, которая, задумавшись, сидела у фортепиано. Когда мы вошли, она, как мне показалось, испугалась и даже побледнела.

– Моя сестра, – Государь встал за спиной девушки и положил ей руки на плечи. – Великая княжна Екатерина Павловна.

Я настолько растерялся, что не смог выговорить ничего более умного, чем «Здравствуйте, сударыня!».

– Скажите, Иван Матвеевич, – обратился ко мне император, – не доводилось ли Вам знать генерал-майора Михаила Долгорукова?

Мгновенно я понял, почему разговор ведется в присутствии великой княжны. Она и Долгоруков были безумно влюблены друг в друга. Однако против брака выступила, и весьма решительно, матушка княжны – вдовая императрица Мария Фёдоровна. Несостоявшегося жениха отослали с глаз подальше – на шведскую войну, надеясь, что со временем великая княжна забудет увлечение. Историю эту под страшной тайной рассказал мне мой задушевный приятель Денис Давыдов, тоже, между прочим, гусар и литератор. Денис, как и Долгоруков, был послан воевать на чухонские болота, так что все произошло, можно сказать, на его глазах.

Долгоруков службы не чурался, пулям не кланялся, в общем, по отзыву Дениса, был неплохой малый. Но что-то в душе его, после истории с великой княжной, надломилось. Боя он жаждал, как свидания, и, казалось, не столько сражается, сколько ищет смерти. И он ее нашел. Шведы в тот день откинули за какой-то стратегически важный пролив нашу пехоту и уж бросились жечь мост, но тут Долгоруков поднял своих людей в атаку, в которой ему уж участвовать не пришлось. Генерала не просто убило, а разметало попавшим в грудь ядром.

– А через два дня, – вспоминал про этот случай Денис, – прискакал на позиции на совершенно уморенном коне курьер из Петербурга и привез приказ о повышении Долгорукова в чине, о награде, о переводе в Петербург и… монаршее соизволение на брак с великой княжной… Вот и не верь после этого в судьбу, или в рок, или в фатум, что все одного беса ягода! Сдалась бы Мария Фёдоровна под напором дочери чуть раньше – и вместо похорон была бы свадьба. А так – даже Георгия генералу некуда было повесить…

– Мы очень дружили с Мишелем, – тихо начала говорить Екатерина Павловна. – И хотели быть всегда рядом… вступить в брак… но Мишель погиб на войне…

Борясь со слезами, она замолчала и смогла продолжить, только когда Государь, успокаивая, погладил ее по руке.

– …и от него у меня остались лишь несколько писем… очень важных для меня и очень личных писем… Когда враг взял Смоленск, было решено, что я должна находиться рядом с братом в Петербурге. Вещи собирали в спешке, и когда мы прибыли на место, я обнаружила, что шкатулки с письмами Мишеля нигде нет! Слуги забыли о ней! Все были так напуганы и растеряны… Я… даже сама не помню, где видела шкатулку в последний раз – в Кремле или в загородном Петровском дворце. Боже, это так ужасно… Это все этот напыщенный камер-паж Салтыков виноват. Он специально не взял шкатулку, он меня ненавидит!

Екатерина Павловна в гневе схватила с пюпитра ноты, швырнула их мне под ноги и разрыдалась. Я принялся поднимать листки, усеявшие пол, а Государь, не в состоянии проглотить горький ком в горле, обнял сестру и принялся чуть покачивать ее, мыча какую-то песенку, словно убаюкивал. Положив ноты на фортепиано, я тактично вышел в коридор и принялся ждать, когда появится Государь. Наконец он появился, молча кивнул мне и пригласил следовать за собой.

– Как выглядела эта злосчастная шкатулка? – спросил я, едва мы вошли в его кабинет.

– Размером с томик стихов. Сделана, кажется, из ливанского кедра, инкрустирована слоновой костью. Вверху инициалы Е.П. Но шкатулка не важна, важны письма.

– Понятно, – нахмурился я. – А как выглядели письма?

– Вы их легко узнаете. У Мишеля Долгорукова был очень красивый почерк, со множеством росчерков и вензелей, – быстро ответил Государь и вдруг покраснел.

Я сделал вид, что смотрю в окно на прекрасный английский парк.

– Вас, Иван Матвеевич, верно, удивляет, что я не отправил за письмами одного из своих адъютантов или обычного курьера… – присоединился Государь к созерцанию красот ландшафта. – Чтобы Вы смогли понять, почему я вспомнил о моем гусаре, придется открыть государственную тайну. Мы отступили от Бородино. Враг под стенами Москвы. Никакой уверенности, что в генеральном сражении у ворот нашей древней столицы мы одолеем Бонапарта, у меня нет. Если Кутузов проиграл сражение или, не дай бог, сдаст Москву без боя, город может быть занят неприятелем. Может так статься, что за письмами Мишеля надо будет лезть в пасть к дьяволу. Теперь Вы понимаете, что я не могу послать туда людей из своего ближнего окружения. Они хороши на балах и дипломатических раутах, а здесь нужен опытный вояка: храбрый и осторожный одновременно, видавший виды. Вот почему я вспомнил о Вас. Излишне говорить, что Вы можете отказаться – я пойму. Я посылаю гусара не на войну, а возможно, в расположение противника. Случись что, Вас поймают, но не расстреляют, как солдата, а повесят, как шпиона…

– Эх, где наша не пропадала! – решился я. – Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

– Забавное выражение, – улыбнулся Государь, – кто его придумал?

– Народ, Ваше Величество, – поклонился я.

Москва и ее окрестности.

Гибель испанских мебелей. Вымерший город. Ловкость улан.

Неожиданная встреча.

Чем ближе я пробирался к Москве, тем чаще дорогу мне перегораживали обозы беженцев. Кареты, брички, телеги, тарантасы – все было нагружено добром и людьми. Затюканные девки бегали то и дело вдоль поклажи, притыкая куда придется выпадавшие из общей кучи подушки и кадки; где-то в темени карет истерично тявкали левретки; бонны и гувернантки, водруженные на козлы рядом с кучером, спесиво поджимали губы; мужики, ругаясь, разбирали спутавшиеся из-за очередного столкновения постромки. Всю эту, неизвестно куда торопящуюся и раздраженную неразберихой толпу, запрудившую дорогу, мне приходилось огибать, пробираясь по обочинам.

Ближе к Москве я и вовсе перестал выезжать на тракт: там творился сущий ад. У заставы в людском водовороте встретились военные колонны, выходящие из города, и бесконечный, извивающийся змеей – гражданский обоз. Когда я подъезжал к затору, маленький сухонький генерал, который вел колонну, поднялся в стременах, зорко вгляделся в череду телег. Пришпорив коня, он стал проталкиваться сквозь толпу к высокому осанистому мужику в малиновой поддевке, на которую языком набегала седая окладистая борода.

– Карп! – окликнул генерал мужика. – Что везете?

– Слава тебе, царица небесная, – ахнул мужик. – Ваше высокопревосходительство, скажите этим идолам, чтоб проход нам дали, а то…

– Это кого ты идолами назвал?! – взъярился генерал. – Защитников Отечества? Что в обозе?!

– Дак ваше добро, барин, – оглянулся на тюки Карп. – Мебеля из дворца, посуда, хобелены, ховры, люстры стекла венецианского, платья, живопись масляна, вазы чинские, бархат обойный лионский…

– Все перечислил? Ничего не забыл? – склонив голову набок, так, что стал похож на любопытного воробья, спросил генерал. – А теперь вываливай это в канаву!

Карп, словно одноименная рыба, выброшенная удочкой в траву, застыл с открытым, огромным, как пещера, ртом нараспашку.

– Чего стоишь, истукан? – рассвирепел генерал. – Оглох от радости?

Выхватив саблю, генерал полоснул ею по веревкам, утягивающим поклажу. Те со змеиным свистом разлетелись в стороны, просмоленная парусина с шуршанием разошлась, и в дорожную пыль, блестя веселой позолотой, покатились севрские сервизы, запрыгали по лопухам венские стулья на кривых ножках, съехали набок рулоны гобеленов с безмятежными пастýшками и пастушками.

– Ротные командиры! – неожиданно громким для его комплекции голосом распорядился генерал. – Телеги опорожнить слева по ходу движения! Грузить на них раненых, в первую очередь тяжелых!

Едва отзвучал приказ, как закипела работа: телеги, скрипя колесами, накренялись, испуганное ржание лошадей и оханье мужиков заглушал звон бьющегося стекла и треск ломаемого дерева. Карп, краснее своей поддевки, глотал слезы, обильно струившиеся и по бороде.

– Бари-и-и-н! – голосил он. – Мебеля испанские, новые, помилосердствуйте!

– Испанских мебелей тебе жалко? – огрел его плетью генерал. – А русских людей тебе не жалко? Тех, кто за тебя под картечь ходил, тебе не жалко?!

– Так ведь запорют меня до смертушки за обоз-то! – загораживался локтем от ударов Карп. – Барыня запорет!

– Барыня тебя потом запорет, а я – сейчас! – резонно возразил генерал.

Несколько успокоившись и видя, что его приказ исполняется споро и беспрекословно, генерал гулко похлопал рукой по спине несчастного мужика.

– Будет тебе, Карп, слезы-то лить! Добро снова можно нажить, а вот человека за все золото мира с того света не вернешь! Поступай-ка со всеми обозными мужиками ко мне в распоряжение. Будешь по продовольственной части. А с барыней я потом сам разберусь… после войны…

Вдруг генерал, до того сидевший ко мне вполоборота, обернулся.

– Ба! гусар! – изумился он. – Вы, милостивый государь, вероятно, ошиблись направлением движения!

– Майор первого эскадрона Михеев! – негромко представился я. – Тороплюсь в Москву по поручению Государя.

– Вот как? – поднялась бровь у генерала. – Тогда будьте осторожны, майор. Три часа назад французы стояли у Поклонной горы. Милорадович договорился с Мюратом, что наши войска выйдут из города беспрепятственно, иначе Москва будет разрушена и умоется кровью. Я веду арьергард, так что за мной, кроме отставших и французов, никого нет. Будьте осторожны, храни вас бог, майор!

С этим генерал обернулся к колонне и распорядился, чтобы мне освободили проход. Солдаты потеснились, и я шагом, по узкому людскому коридору, въехал в Москву.

Поначалу мне попадались мелкие группки обывателей, спешащих прочь из первопрестольной, – кто шел налегке с узелком, кто толкал перед собой тачку или понукал корову, запряженную в повозку, но вскоре исчезли и они. Я двигался в каком-то странном полусне: Москва, бойкая тороватая Москва, где всегда теснились телеги и кареты, шныряли между ними приказчики и мальчишки-разносчики, кричали – задорно и остро – офени, разносчики и водоносы; Москва была пустынна и тиха, как изба, приуготовленная для покойника. Пуста! – лишь растерянно и монотонно хлопала незапертая калитка, поджав хвост, пряталась в подворотне собака, и ветер зло трепал белую занавеску, вывернутую сквозняком на улицу.

Как-то, будучи в сильно раздраженном состоянии, я подумал: хорошо бы остаться на целом свете одному-одинешеньку. Чтобы все люди в мгновение ока исчезли, а я б жил спокойно, в ладу с собой до самой смерти. И вот люди исчезли. Но не стало от этого отрадно, а стало жутко.

До самого Тверского бульвара не встретилось мне ни единой живой души: лишь прикорнули вдоль забора два мертвецки пьяных да странный мужик с остановившимся взглядом шел по улице, доставал из большого короба горстями бублики, разбрасывал их по мостовой и плаксивым бабьим голосом обращался неизвестно к кому: «Ратуйте, православные! Ратуйте!».

Поторопив коня, я свернул в Брюсов переулок, рассудив, что незачем привлекать к себе внимание на длинном прямом проспекте. Околицей я рассчитывал добраться до Боровицких ворот Кремля, но, увы, опоздал. Едва вывернув на Большую Никитскую, я услышал цоканье множества копыт, сдержанное ржание, словом, тот тяжелый шум, который происходит от кавалерийской колонны на марше. Нырнув в отворенные ворота большой усадьбы, я спешился, снял кивер, забрался на дождевую бочку и осторожно выглянул за край высокой каменной стены.

По улице, перегородив ее почти целиком, шли французские уланы. Видимо, им запрещалось покидать строй, поэтому они лишь жадно ощупывали окрестности глазами, изредка таращились на пустые балконы, потерянно улыбались и в недоумении пожимали плечами. По посадке было видно, что кавалерия устала, давно нуждается в биваке, отдыхе и пище. Но уланы стоически терпели голод и жажду, пока какой-то молодец, оглянувшись на эскадронного командира, не саданул длинной пикой в стеклянную витрину швейцарской кондитерской. Не дожидаясь, пока осыпятся осколки, он подцепил кончиком пики большую коробку деликатесов и швырнул ее себе за спину. Один из его товарищей ловко подхватил добычу и тут же, не покидая седла, стал ее исследовать. Будто услыша давно ожидаемый сигнал, сразу заработали несколько пик, брызнуло на тротуары стекло, и по рукам французских улан поползли связки колбас, бутылки тонкого испанского вина и – в качестве полной компенсации отсутствия внимания слабого пола – невесть где подцепленное белое подвенечное платье.

Только-только прошла кавалерия, как вслед ей, сверкая покачивающейся волной штыков, двинулась пехота. Эти тоже хватали на ходу, домели все – куда дотягивались их руки и примкнутые, как для боя, штыки. Продолжения этого масштабного, но несколько однообразного спектакля я не увидел, потому что кто-то выбил бочку из-под моих ног, и, отчаянно взмахнув руками, я кубарем полетел вниз.

Не успел я встретиться с землей, как на меня накинулся какой-то молодчик и попытался огреть здоровенной деревянной балясиной, выдранной из балюстрады. Я, елозя на спине, принялся отбиваться ногами, как вдруг понял, что лицо нападавшего мне знакомо.

– Демидов! – невольно вскрикнул я. – Деми-характер*!

– Иван Матвеевич! – изумились мне в ответ, и балясина остановилась в опасной близости от моей головы.

Я встал, отряхнул мундир и первым делом отвесил своему хорошему знакомому актеру Демидову полновесную затрещину. Вторым делом я крепко обнял его и даже от избытка чувств поцеловал в лысину на макушке. Демидов того стоил – более великого актера я не встречал ни в богатой талантами России, ни в кичливой Европе. Когда мы виделись в последний раз, Демидов, получивший образование за рубежом, прекрасно говоривший по-французски, прозябал в крепостном театре своего хозяина. Нам с моими товарищами гусарами пришлось разыграть целое представление, чтобы Демидова и его труппу отпустили на вольные хлеба, то есть на оброк.

– Что ты здесь делаешь? – стал расспрашивать я актера.

– Сражаюсь! – ответил Демидов, гордо вздернув подбородок. – Подобно стойким испанским партизанам, сражаюсь за Родину!

– И много насражал? – скептически оглядел я тщедушную фигуру Демидова.

– Вообще-то, Иван Матвеевич, Вы – первый, – смутился актер.

– Отчего ж не покинул Москву?

– Мне без Москвы жизни нету, – признался Демидов. – Я ведь с тех пор, как вы с товарищами меня от князя нашего буйнопомешанного выручили, трудился не покладая рук. Денег заработал – страшно вымолвить. Все отдал, выкупил себя из крепости, стал свободным, и паспорт теперь имею, как всякий человек, – похлопал себя актер по сердцу, где, видно, и был спрятан важный документ. – Но настоящие заработки пошли только в Москве. Много ли в провинции на полушку пятаков насшибаешь? Я уж всерьез было поверил, что семью свою с детишками от рабства унизительного освобожу, а тут – бах! – война. Как французы к Москве подошли, труппа моя новая, сплошь из иностранцев состоящая, решила к врагу переметнуться – на большие барыши их потянуло. Только шиш они получат, это я вам верно говорю. На предательстве наживаться нельзя: неправедные деньги погубят. В ополчение я записаться не успел – все из первопрестольной ушли. Решил сам француза бить. Чем меньше захватчиков останется, тем быстрее наша возьмет! А мне, Иван Матвеевич, поспешать надо – годов я не юных, здоровьем не богат. Кто еще, кроме меня, о семье позаботится? А Вы здесь какими судьбами? От части отстали?

– Нет, мил друг Демидов, – признался я. – В Москву только что въехал. Поручено мне Государем дело, из-за которого, я вижу, голову сложить легче легкого. Думал я французов упредить: мне ведь в Кремль проникнуть надо, забрать там… кое-что.

– Как же Вы туда попадете, ежели там враг засел? – недоуменно посмотрел на меня Демидов. – Я это своими глазами видел. Гвардия туда прошла. Под стенами тут же пикеты выставили, наверху – охрану.

– Да-а-а, – разочарованно протянул я. – Взялся за гуж, да не знал, что не дюж. Нужно все это обмозговать. Есть здесь где спрятаться?

Демидов жестом хлебосольного барина обвел рукой окрестности:

– Все дома пустые. Любой можно выбирать. Но я одно укромное место уж разыскал. Пойдемте, а то неровен час, солдаты по садам рыскать станут…

Москва.

Воздушный бомбический шар. Поджигатели. Смелая идея.

Мы прошли по дворику, в коем едва не состоялось мое смертоубийство. Демидов осторожно отворил низенькую калиточку, сделанную в кирпичной стене не весть кем не весть когда, осторожно выглянул на улицу и махнул рукой. Гуськом, словно пробирались не по родному городу, а во вражеском стане, мы пересекли улицу. Затем углубились в переулки и юркнули в большой запущенный сад, располагавшийся за дубовым, стоящим стеною на охране прав собственности, забором. В глубине сада виднелся старинный купеческий дом. Первый этаж его, из красного щербатого кирпича, был, по сути, фундаментом для этажа второго, срубленного из дерева.

– Сразу на этот дом внимание обратил, – шепнул актер, – как только крест старообрядческий увидел. Вон он, неприметно на фундаменте выложен. Это знак для своих: мол, если скрываешься от властей – тут тебе и убежище и стол будет…

Мы прошли через большие прохладные сени. Пригнувшись, через узкий, скорее лаз, чем ход, спустились в погреб. Хотя правильнее его следовало бы назвать подвалом, слишком уж он для обыкновенного земляного погреба, где наши обыватели имеют обыкновение держать кадушки с солеными огурцами да грибочками, был просторен. В середине подвала, обложенного со всех сторон осиновыми плахами, стоял стол и лавки. На столе заморской статуей возвышался большой жирандоль о пяти рогах. По углам подвала лежали охапки примятой соломы. Больше здесь, исключая сетей, развешанных по углам рачительными пауками, ничего не было.

– Посмотрите-ка на это, – подошел актер к одной из стен.

Легонько он нажал на осиновую плаху, за которой открылся узкий ход.

– Выходит на соседнюю улицу, – пояснил Демидов. – И с других трех сторон такие же ходы имеются. Здесь нас смогут поймать, если только целый полк в оцепление вокруг квартала встанет.

Я довольно кивнул, сел на стул и впервые за день вздохнул спокойно. Опять я, благодаря Фортуне, из легкоконного кавалериста превратился в разведку о двух ногах. Лошадь мою, во избежание демаскировки, пришлось отпустить, и бедное животное теперь бродило по пустым улицам Москвы, пугая редких прохожих. А может быть, какой-нибудь шустрый французский капрал уж прихватил мою скотинку для нужд враждебной армии…

Пока в прохладном погребе я приходил в себя, Демидов сбегал наверх и вскоре вернулся, держа в охапке несколько глиняных горшков.

– Вот, Иван Матвеевич, – стал выставлять он их на стол, как большие шахматные фигуры, – перекусим, чем бог послал. Я пока еду по тарелкам разложу, а Вы скажете, чем я смогу помочь.

– Трудное дело, – пыхтя, принялся избавляться я от сапог. – Сказать могу только то, что и говорил: нужно проникнуть в Кремль и кое-что там забрать.

– Да уж, – нахмурился Демидов. – Это ж все равно, что прямо на виселицу.

– Сам напросился, – отставил я сапоги в сторону.

– Вот, Иван Матвеевич, – актер протянул мне тарелку, обильно нагруженную вареной картошкой, солеными огурчиками и маринованными грибами. – Картошка уж холодная, но сейчас костер разводить не с руки – заметно будет. Так что, как говорится, чем бог послал.

Я не раз говорил, что лучший повар на свете – это голод проголодавшегося гусара. Нехитрая снедь московского партизана ложилась на желудок не хуже кулинарных творений известных европейских поваров. Уже почти в конце трапезы, которую хотелось по нашему русскому обычаю завершить пятью-шестью стаканами горячего чая, Демидов вдруг отложил ложку в сторону и, наклонившись ко мне поближе, будто нас мог услышать кто-то из посторонних, горячо заговорил:

– Иван Матвеевич, кажется, нашел… Мы тут в Москве с нашей труппой готовили летнюю антрепризу, подыскивали подходящие площадки. Для господ обычно либо театр Медокса арендуют, либо кто из больших театроманов в дом пускает. Но это все вечером, для светской публики. А днем мы маленькие сценки ставили, ну навроде Петрушки, для народа. Какой-никакой а заработок. Ну вот, нашли мы тут недалече один пустырь, очень удобный, косогорчик там имелся, чтобы публика могла повыше сидеть. И уж совсем, было, мы с околоточным обо всем уговорились, как выяснилось, что место это, по приказанию самого генерал-губернатора московского, одному немцу обещано. Немец тот, по фамилии Шмидт, занимался долгие годы изобретательством и вот придумал одну хитрую штуку: наполняет большой шар воздухом, цепляет к нему сетку и летает в небе, аки птица небесная. Видел я его шар единожды. Ну, положим, высоко он тогда не взлетел, но над деревьями поднимался.

– Бро-о-сь, – разочарованно протянул я. – Этот немец, небось, фокусник какой, ну вроде того, что по Европе шахматный аппарат возил, механического идола, который в шахматы всех обыгрывал. А потом выяснилось, что внутри карлик сидел.

– Право слово, не знаю, – смутился Демидов, – но ведь чтоб такую махину поднять, блоки нужны и веревки. Куда ж их скроешь среди ясного неба?

– Ладно, ладно, – успокоил я Демидова. – Допустим, что этот немец действительно чего-то такое начудил. С немцами еще и не то может быть. Но нам-то какая с этого выгода?

– Как какая? – изумился Демидов моей недогадливости. – Да незадолго до того, как Москву сдать решили, тот же Шмидт объявил, что, мол, московским обывателям бояться нечего, поскольку он, Шмидт, в изобретении своего воздушного шара продвинулся уж далеко: теперь может подняться над Первопрестольной и сверху, с недосягаемой высоты, забрасывать французов бомбическими снарядами.

– Да уж, эксцентричный господин! – хохотнул я.

– Как бы то ни было, – продолжил Демидов, – а вдруг немец не врет? Только представьте: ночью садитесь Вы в этот самый воздушный шар, подлетаете к Кремлю, там по веревочной лестнице спускаетесь, тихонько берете то, что вам нужно, и так же бесшумно улетаете прочь.

– Сказки! – потер я подбородок с каждым часом набирающий щетину. – А впрочем, стоит с этим немцем поговорить. Да уж в городе ли он?

– Не знаю, – откровенно признался Демидов. – Под вечер можно будет сходить на тот пустырь да и посмотреть.

– И то дело, – согласился я. – А пока, по нашему обычаю, подремлем-ка после трапезы часика три. Ты, Демидов, заберись-ка пока на чердак да посматривай во все стороны, как бы француз к нам не подобрался. Ежели устанешь, я тебя сменю.

– Хорошо! – обрадовался актер, что ему нашлось дело.

– Пару раз зевнув, я растянулся на куче соломы и мгновенно уснул.

Снилась мне какая-то галиматья. Будто нахожусь я в городе, у реки, среди толпы народа. И вся эта пестрая людская масса прет почему-то к мосту, толкаясь, ругаясь и сваливая друг друга под ноги. Меня уж прижали так, что и руку не поднять, и уже вот-вот задохнусь, но тут, расшвыривая все окрест, мчится большая черная карета, дверца ее открывается, оттуда появляется рука, хватает меня за шиворот и тащит к себе. Я поднимаю глаза и с удивлением вижу перед собой самого Наполеона.

– Вставайте же, сударь, вставайте! – требует французский император, а я и слова сказать ему в ответ не могу, лишь пучусь в него глазами по-рачьи.

Вдруг я просыпаюсь, открываю глаза и понимаю, что ошибся. Дергает меня за рукав вовсе не французский император, а актер русского театра Демидов. Впрочем, тоже фигура весьма приятственная.

– Душно что-то, – признался я, обуваясь и отряхивая с мундира остатки соломы.

– А Вы что же, вот так вот в город и пойдете? – посмотрел на меня Демидов.

– Да так и пойду, – решил я, – чего уж тут в гражданское платье переодеваться. Думаю, французы пока не по всему городу разошлись.

– Ну раз так, тогда пойдемте, – легко согласился Демидов. – На войне, говорят французы, как на войне.

Через узкий, шириной чуть больше локтя, подземный ход мы выбрались наружу. Ход был аккуратно замаскирован в зарослях бузины и – соперничающих с кустарником по высоте, зарослях лопухов. Осторожно, чтобы не оставить следов, мы пробрались через буйную растительность и вышли на кривую московскую улочку. Вокруг не было видно ни души. Увы, из предосторожности вскоре с прямого пути нам пришлось сойти: показалась богатая усадьба, в которой шуровали мародеры. Из здания слышался скрежет, треск обрываемых со стен штофных обоев, шум передвигаемой мебели. Двое дюжих пехотинцев переругиваясь, протискивали через узкие двери большой и, видимо, не легкий дубовый стол. Вот они вынесли его наружу, пробежали с ним трусцой по дорожке, поставили нелегкую ношу на землю, смахнули горошины пота и в недоумении посмотрели друг на друга. Потом, сообразив, что взяли добычу хоть и весомую, но явно не самую ценную, ринулись обратно в дом. Навстречу им двигался их однополчанин, волоча за собой прекрасную мраморную статую, изображающую богиню охоты Диану. Но и этот любитель искусства ушел недалеко: бросил юную богиню рядом со столом и вприпрыжку помчался за товарищами продолжать разграбление дома.