Записки телеграфиста спецсвязи. Невидимый фронт Чечни.

Что такое «закрытая связь»

Закрытая связь — это связь, при которой содержание разговора (или данных) недоступно перехватчику.

Обратите внимание: я сказал «содержание», а не «сам факт передачи». Перехватчик может знать, что вы с кем-то говорите. Он может засечь время, продолжительность, направление сигнала. Но что именно вы сказали — нет.

Как это достигается?

Два основных способа: скремблирование и шифрование.

Скремблирование (от английского scramble — перемешивать) — это аналоговый метод. Ваш голос разбивается на частотные компоненты, и эти компоненты перемешиваются по определённому закону. На приёме — собираются обратно. Перехватчик слышит бессмысленный шум, похожий на шипение или на «кряканье» (отсюда сленговое название таких аппаратов — «крякалки»).

Проблема скремблирования: оно не очень стойкое. К 1990-м годам существовали методы его взлома, особенно если перехватчик имеет образец чистой речи (например, запись приветствия «Алло, проверка связи»). Некоторые скремблеры взламывались за минуты.

Шифрование — это цифровой метод. Ваш голос оцифровывается (превращается в набор нулей и единиц), а затем эти нули и единицы математически преобразуются по секретному ключу. Без ключа — только перебор. А перебор современных ключей (длиной 128 бит и более) занимает миллиарды лет даже на самых мощных компьютерах.

Шифрование — это надёжно. Но оно требует вычислительной мощности. В 1990-е годы для шифрования голоса в реальном времени нужен был специальный процессор. Такой процессор стоял в аппаратуре ЗАС — засекречивающей аппаратуре связи.

Аналоговые ЗАС: «Гранит» и его предки

Советская промышленность начала разрабатывать аппаратуру засекречивания ещё в 1960-е годы. Первые образцы были громоздкими, капризными, работали только на проводных линиях.

К 1970-м годам появились ЗАС для радиосвязи. Самые массовые — серия «Гранит».

«Гранит» — это аналоговый скремблер. Он работал по принципу инвертирования спектра: высокие частоты становились низкими, низкие — высокими. Если знать алгоритм инвертирования (а он был стандартным для всей серии), взломать «Гранит» мог радиолюбитель с осциллографом.

Тем не менее, «Гранит» стоял на многих узлах связи вплоть до конца 1990-х. Почему? Потому что он был простым, дешёвым и ремонтопригодным. В полевых условиях это важнее стойкости: лучше иметь хоть какую-то защиту, чем никакой.

К 2000 году «Гранит» уже безнадёжно устарел. Но его всё ещё использовали на второстепенных каналах.

Цифровые ЗАС: «Акведук» и «Арбалет»

В середине 1990-х годов на вооружение начала поступать цифровая аппаратура засекречивания. Самая известная серия — «Акведук».

«Акведук» — это уже настоящее шифрование. Голос оцифровывался, шифровался по алгоритму, который в открытой печати не публиковался (и не публикуется до сих пор), и передавался по цифровым каналам связи.

Стойкость «Акведука» была высокой. Настолько высокой, что даже спустя десятилетия нет публичных сообщений о его взломе. Это не значит, что его нельзя взломать — это значит, что ни одна из сторон, которые пытались, не сообщила об успехе.

«Акведук» устанавливался на стационарных узлах связи — в штабах округов, в Генштабе, на крупных узлах в зоне КТО (в Ханкале, например).

Но была проблема: «Акведук» был большим, тяжёлым и требовал квалифицированного обслуживания. Для полевых условий он не годился.

Поэтому для подвижных узлов связи (на КШМ, в палатках) разработали «Арбалет» — полевую версию цифровой ЗАС. Она была компактнее, легче, но чуть менее стойкой (хотя всё равно на порядок лучше «Гранита»).

Вот такой «Арбалет» и стоял на узле связи «Пеленг» в аэропорту «Северный». По крайней мере — должен был стоять. Хватало ли его на всех — большой вопрос. В мемуарах я не упоминаю конкретную модель ЗАС, но по косвенным признакам (работа с АРМ, шифрование телеграмм) — это была цифра, а не аналог.

Скорость vs защита: вечный компромисс

Шифрование — медленное. В 2000 году шифровать голос в реальном времени было уже не проблема: процессоры справлялись. Но шифровать большие объёмы данных (например, телеграммы на несколько страниц) — всё равно требовало времени.

Поэтому в СПС был компромисс.

Речевая связь (по телефону) использовалась только на высшем уровне — президент — командующий, командующий — командарм. Ниже — экономили ресурсы шифрования и использовали телеграф.

Телеграмма — это текст. Текст можно зашифровать, передать, расшифровать. Это медленнее разговора, но надёжнее. И главное — телеграмму можно перечитать, проверить, подписать.

В бою, конечно, хочется говорить. Но если говорить нельзя — пиши. Так работала СПС.

«Криптошлюз»: что внутри АРМ

Когда я работал на АРМ — автоматизированном рабочем месте — я не задумывался, как именно шифруется моя телеграмма. Для меня это была кнопка «Отправить» и ожидание, пока на другой стороне напечатается ответ.

Но устройство АРМ было примерно таким.

Обычный компьютер — в нашем случае, скорее всего, 486-й или Pentium, с DOS (Norton Commander) или Windows 95. Внутри — плата криптошлюза. Это специальный процессор, который и занимался шифрованием. Плата была съёмной, с защитой от вскрытия (при попытке открыть корпус — стирала ключи).

Когда я набирал телеграмму в текстовом файле и нажимал «Отправить», происходило следующее:

Файл подавался на криптошлюз.

Криптошлюз разбивал его на блоки (обычно по 64 или 128 бит).

Каждый блок шифровался по секретному алгоритму с использованием ключа, который был загружен в аппарат.

Зашифрованные блоки упаковывались в сетевые пакеты (по протоколу, который тоже был секретным) и отправлялись в канал связи.

На принимающей стороне — обратный процесс: приём, распаковка, расшифровка, вывод на печать.

Весь этот процесс занимал от нескольких секунд до минуты — в зависимости от длины телеграммы и загрузки канала.

Ключи шифрования менялись регулярно. В стационарных узлах — должны были раз в сутки. В полевых — реже, потому что достать новый ключ было проблемой. Ключи передавались на бумаге (распечатка длинной цифровой последовательности) или на дискетах, под расписку. Потеря ключа — ЧП уровня «сажают всех».

Я не помню, чтобы мы меняли ключи. Скорее всего, их хватало на неделю или на месяц. Но это уже детали, которые я мог забыть.

«Тапик» и «полёвка»: ручная работа

Не всё в СПС было высокотехнологичным.

Внутри ППД (пункта постоянной дислокации) связь часто была проводной. Простой полевой кабель П-274, в просторечии «полёвка». Две медно-стальные жилы в пластмассовой (не виниловой) оболочке. Тяжело, но надёжно.

К кабелю подключались полевые телефонные аппараты ТА-57 — «тапики». Коробка из прочного пластика, внутри — трубка, сбоку — ручка генератора. Крутишь ручку — вырабатывается электрический импульс, звонок на другом конце. Связь как в старых фильмах: кручу-верчу, говорить хочу.

«Тапик» не давал никакой защиты. Разговор по нему мог перехватить любой, кто подключится к линии. Поэтому по «полёвке» говорили только о несекретных вещах: «пришлите обед», «подгоните грузовик», «дневальный, где ты, чёрт тебя дери!». Всё секретное — по СПС, через ЗАС и АРМ.

Но «полёвка» рвалась постоянно. Её перерубали лопатой, наматывали на колёса грузовики, использовали как бельевую верёвку. Чинить — линейщикам. Инструмент не выдавали, поэтому осколком стекла, а если его нет — зубами.

Это уже не высокие технологии. Это рутина войны.

Зачем всё это знать

Я задержался на технических деталях не случайно.

Когда я служил, я не задумывался о разнице между «Гранитом» и «Акведуком». Для меня была ЗАС — и всё. Я знал, что если телеграмма шифруется, её не прочитает враг. А как именно — неважно.

Но когда я начал писать эту книгу, я понял: без понимания «как» вы не поймёте «почему».

Почему СПС была медленной? Потому что шифрование требует времени, особенно в 2000 году.

Почему СПС была не везде? Потому что цифровые ЗАС стоили дорого, а аналоговые — не давали полной защиты.

Почему офицеры иногда говорили открыто? Потому что не хватало аппаратуры или они её берегли для важных переговоров.

Почему связь в Чечне всё равно была лучше, чем в Первую кампанию? Потому что появились «Акведук» и «Арбалет», потому что АРМ заменили ЛТА на ответственных направлениях.

Техника определяет тактику. Тактика определяет исход боя. Исход боя определяет ход войны.

Поэтому в этой книге будет много техники. Не перегруженно, не сухо — но будет. Потому что без неё вы не поймёте, что на самом деле происходило в тех палатках, в тех КШМ, на том узле «Пеленг».

Послесловие к главе: один эпизод

Когда я учился на телеграфиста в Екатеринбурге, нас водили в штаб округа — показывать настоящую работу.

Там сидели девушки-телеграфистки. Печатали на ЛТА, перематывали ленты, отправляли в аппарат. Всё быстро, чётко, без суеты.

Я тогда спросил у одной:

— А страшно? Ну, что враг перехватит?

Она посмотрела на меня с лёгкой усмешкой:

— Перехватит — не расшифрует. А расшифрует — не поверит. А поверит — уже будет поздно.

Мне этот ответ показался загадочным. Но теперь я понимаю, что она имела в виду.

Надёжная криптография — это когда враг может иметь ваши шифрованные сообщения, но не может их прочитать. И даже если каким-то чудом прочитает — к тому времени, как он это сделает, информация уже потеряет актуальность.

Так работает СПС.

ГЛАВА 3

Кто пользуется СПС? От президента до рядового

В предыдущей главе я рассказывал о том, как устроена специальная правительственная связь. О шифровании, о ЗАС, об АРМ и «полёвке». Всё это — техника. Железо. Провода и микросхемы.

Но техника сама по себе не работает. За ней стоят люди. И эти люди — абоненты СПС. Те, кто говорит, кто слушает, кто отдаёт приказы и кто их получает.

Абоненты СПС — это не «все военные». Это строго определённый круг лиц, организованный в жёсткую иерархию. От президента в Кремле до рядового телеграфиста в палатке в Грозном. Между ними — десятки ступеней, сотни узлов связи, тысячи километров кабелей и радиоволн.

Давайте пройдём по этой иерархии сверху вниз. Не как по учебнику — сухо и перечисляя должности. А как по живой цепи, где на каждом уровне свои люди, свои проблемы и свои истории.

Первый уровень: президент и его «Чегет»

На самом верху пирамиды СПС — президент России.

Его связь — самая защищённая, самая надёжная, самая дорогая. О ней говорят «связь особой важности». К ней имеют доступ единицы — не больше десяти человек во всей стране.

Как она устроена?

У президента есть несколько каналов связи. Самый известный — «Чегет». Это не телефон и не рация, а целая система, включающая в себя стационарные узлы в Кремле, в Белом доме, в загородных резиденциях (в Ново-Огарёве, например), а также подвижные узлы — в машинах, в поездах, в самолётах.

«Борт №1» — это не просто самолёт с президентом на борту. Это летающий узел связи. Там есть всё: спутниковая связь (через российские военные спутники), радиорелейная связь (для связи с землёй при взлёте и посадке), КВ-связь (на всякий случай) и, конечно, защищённые каналы через наземные станции.

Шифрование на этом уровне — многоконтурное. Голос шифруется несколько раз разными алгоритмами. Ключи меняются после каждого сеанса связи. Аппаратура — полностью российская, секретная, разработанная в НИИ ФСО. Никто за пределами этой системы не знает, как она работает.

Кто обслуживает эту связь? Офицеры ФСО — Федеральной службы охраны. Не путать с ФСБ. ФСО — отдельная структура, которая занимается охраной высших должностных лиц и их связью. Их подготовка — годы. Их техника — последнее слово. Их режим секретности — абсолютный.

Про одного такого офицера я слышал историю. Он работал на узле связи в Кремле. Однажды ночью, в дежурной смене, зазвонил спецтелефон. Он поднял трубку. Голос сказал: «Соедините с премьер-министром». Офицер выполнил процедуру аутентификации — спросил код. Голос назвал код. Офицер соединил.

Через час пришёл вызов от президента — тоже по спецтелефону. Оказалось, что первый звонок был учебной тревогой — проверка реакции. Офицер всё сделал правильно. Но осадок остался: а вдруг это был не учебный, а настоящий? И код украден? И премьер на самом деле не тот, за кого себя выдаёт?

В СПС высшего уровня паранойя — часть профессии.

Второй уровень: правительственная связь

Чуть ниже президента — остальное высшее руководство: премьер-министр, главы обеих палат парламента, председатели Конституционного и Верховного судов, генеральный прокурор, руководители ключевых министерств (обороны, иностранных дел, внутренних дел, МЧС).

Их связь тоже защищена, но уже не так «толсто», как президентская. У них нет «борта №1» с тройным шифрованием. Но у каждого есть спецтелефон — в кабинете, в машине, дома.

Эту связь обеспечивает не ФСО, а другая структура — в разное время она называлась по-разному. В СССР — 8-е Главное управление КГБ. В 1990-е — ФАПСИ (Федеральное агентство правительственной связи и информации). С 2003 года — снова в составе ФСО, но как отдельное управление.

Аппаратура на этом уровне — тоже секретная, но менее экзотическая. Используются те же ЗАС, что и в армии — например, «Акведук» в стационарном исполнении. Каналы — в основном проводные (волоконно-оптические, защищённые от прослушки) и спутниковые (через гражданские спутники, но с шифрованием).

Интересная деталь: в 1990-е годы, когда экономика рухнула и денег на связь не хватало, некоторые министры пользовались обычными телефонами. Их, конечно, ругали — но не всегда могли запретить. Потому что альтернативы не было.

К 2000 году эта практика прекратилась. Появились деньги — появилась и нормальная связь.

Третий уровень: военная спецсвязь (Минобороны)

Теперь перейдём к самому массовому сегменту СПС — военной спецсвязи.

Здесь абонентов — тысячи. Штабы военных округов, штабы армий, штабы дивизий, штабы бригад, штабы отдельных полков. У каждого штаба — свой узел связи. Узел — это комната или несколько комнат, где стоят аппаратура ЗАС, АРМ, ЛТА, коммутаторы.

Задачи военной СПС:

Обеспечение связи между вышестоящим штабом и нижестоящими (Генштаб — штаб округа, штаб округа — штаб армии, и так далее).

Передача боевых приказов, донесений, разведданных.

Координация действий разных родов войск.

Связь с союзниками (по отдельным каналам).

В отличие от правительственной связи, военная СПС должна работать в полевых условиях. Поэтому аппаратура — возимая или переносимая. Палатки, КШМ, контейнеры. Дизель-генераторы вместо городской электросети. Полевые кабели вместо волоконной оптики.

И персонал — не офицеры ФСО с десятилетней подготовкой, а срочники (как я) и контрактники (кто постарше). Обучение — недели или месяцы. Качество — разное.

Именно к этому уровню относился наш батальон связи (в/ч 6784) в составе 46-й отдельной бригады оперативного назначения ВВ МВД.

Мы обеспечивали связь между штабом бригады (аэропорт «Северный», Грозный) и вышестоящим штабом в Ханкале. А также внутреннюю связь внутри бригады — между штабом, батальонами, КПП, автопарком.

Нас было человек сорок-пятьдесят срочников и контрактников. Мы не были элитой. Мы были работягами спецсвязи. Но без нас бригада не могла воевать.

Четвёртый уровень: спецсвязь ФСБ

Отдельная история — связь Федеральной службы безопасности.

ФСБ — не военная организация. Формально — гражданская. Но у неё есть свои воинские подразделения (погранвойска, например, тогда ещё были в составе ФСБ). И у неё есть свои оперативные задачи, требующие защищённой связи.

Спецсвязь ФСБ — самая закрытая после президентской. Потому что ФСБ занимается контрразведкой, борьбой с терроризмом, разведкой. Их переговоры — если они станут известны противнику — могут стоить жизни агентам, провалить операции, разрушить сети.

Аппаратура — своя, не похожая на военную. Каналы — часто арендованные у гражданских операторов, но с двойным шифрованием. Персонал — офицеры с допуском «особой важности», многие — с опытом работы за границей.

В Чечне связь ФСБ работала отдельно от военной. У них были свои узлы, свои частоты, свои ключи. С военными они стыковались через специальные узлы сопряжения — обычно в штабе группировки в Ханкале.

Я с ними почти не пересекался. Один раз — тянул кабель в их палатку. Срочники из их палатки оказались «редкими ублюдками», осозновали себя выше остальных в ППД, но речь сейчас не об этом.

Пятый уровень: батальоны и полки (наша работа)

Спустимся ещё ниже. К тем, кто непосредственно обеспечивал связь на уровне бригады — и к тем, кто этой связью пользовался.

Кто пользовался СПС на уровне бригады?

Командир бригады (полковник Зубарев, например)

Начальник штаба бригады

Начальники служб (разведка, артиллерия, тыл)

Командиры батальонов (в том числе наш комбат — майор Некрасов)

Они отдавали приказы, получали донесения, запрашивали информацию. Их голоса и телеграммы шли по СПС — зашифрованные, зарегистрированные, проверенные.

Кто эту связь обеспечивал?

Операторы узла связи (телеграфисты) — мы с Петлёй, Дэном, другими ребятами.

Линейщики — те, кто тянул и чинил кабели.

Техники ЗАС — отвечали за шифровальную аппаратуру (их было мало, и они были невидны).

Дежурные офицеры и прапорщики — контролировали смену, несли ответственность.

Мы — не абоненты. Мы — обслуживающий персонал. Мы не говорили по СПС (у нас не было таких прав). Мы только передавали то, что сказали другие. Но без нас они бы не сказали ничего.

Шестой уровень: тупик. Почему солдаты не пользуются СПС

А теперь важный момент. Почему солдаты — рядовые и сержанты — не пользуются СПС?

Потому что СПС — это дорого, сложно и не нужно на уровне взвода-роты.

Солдату в окопе не нужна шифрованная связь. Ему нужно быстро крикнуть в рацию: «Справа, в подвале, двое!» — и услышать ответ: «Понял, работаем». Пока он будет набирать телеграмму на АРМе, шифровать, отправлять — его уже убьют.

Для тактического уровня есть обычная радиосвязь. Открытая, быстрая, мобильная. Да, её перехватывают. Да, её могут заглушить. Но альтернативы нет.

Поэтому СПС — для штабов. Для планирования. Для стратегии. А в окопах — «Моторолы» и «Кенвуды». У нас и у боевиков — одинаковые, только у нас с перепутанными частотами, а у них — настроенные как надо.

Парадокс: мы защищали свои штабы от прослушки — но солдаты на передовой говорили открыто. И боевики это слышали.

Одна история о неравенстве

В нашем батальоне ходила одна байка. Говорили, что в другом батальоне служил парень — Санек из Узбекистана. Контрактник. Он должен был получить допуск к СПС, потому что работал на узле. Но ему не дали. Почему? Потому что он был гражданином Узбекистана (на момент службы — не гражданин РФ, а «лицо без гражданства», если точно, но для ФСБ это было неважно).

Ему сказали: «Ты не можешь работать с секретными документами, потому что ты — иностранец».

Конечно же Санек обиделся. Он служил, рисковал, хотел делать настоящее дело — а его отодвинули в сторону.

В итоге он работал на узле, но не на шифровании, а на вспомогательных задачах — приносил телеграммы, помогал с бумагой, следил за порядком.

Но правила есть правила. Допуск к СПС — это не только проверка твоей биографии. Это проверка твоих родителей, дедушек, бабушек. Всех, кто когда-то жил на территории СССР. Если среди них есть «неблагонадёжные» — всё, доступа нет.

В системе СПС нет демократии. И не может быть.

Что я хотел сказать этой главой

Я хотел показать, что СПС — это не «волшебная трубка», которая есть у всех военных. Это сложная, дорогая, иерархическая система. У неё есть привилегированные пользователи (президент, правительство) и непривилегированные (рядовые связисты, которые эту систему обслуживают). Есть уровни, где связь шифруется максимально, и уровни, где она работает почти открыто.

И каждый уровень — это люди. Со своими заботами, проблемами, радостями.

Президент — о войне.

Командующий — о выполнении приказа.

Командир бригады — о потерях.

Начальник узла связи — о том, чтобы аппаратура не сломалась.

Рядовой телеграфист — о том, чтобы не ошибиться в телеграмме и успеть на ужин.

Мы все — звенья одной цепи. Без одного звена цепь рвётся.

ГЛАВА 4

Почему эта книга — не учебник

Я должен сразу предупредить читателя. Эта книга не научит вас работать на АРМ, не расскажет, как настраивать тропосферную связь, и не даст готовых рецептов «как стать лучшим связистом». Это не учебное пособие для военных кафедр. Это не секретный документ с грифом «Совершенно секретно» и не аналитический доклад для Генштаба.

Это — книга о людях.

О тех, кто сидел в душных палатках под канонаду артобстрела, чинил кабель зубами и засыпал над клавиатурой. О тех, кто ошибался, плакал, злился, смеялся и ждал дембеля. О тех, кто вернулся — и о тех, кто не вернулся.

Техника как судьба

В армии — особенно в такой специфической сфере, как спецсвязь — техника определяет всё. Не характер, не воспитание, не приказы командиров. Техника.

Если у тебя есть АРМ — ты работаешь быстро, чисто, почти без ошибок. Если АРМ сломался — ты садишься за ЛТА и набиваешь телеграммы буква за буквой, и каждый твой палец помнит тяжесть клавиш.

Если у тебя есть ЗАС — твои переговоры не услышит враг. Если ЗАС нет — ты говоришь открыто, и каждый твой приказ может стать достоянием противника.

Если у тебя есть пассатижи — ты чинишь обрыв за пять минут. Если пассатижи у кого-то другого — ты зачищаешь провода осколком стекла или зубами, и это не героизм, а необходимость.

Техника не просто помогает или мешает. Техника формирует твою жизнь. Твои победы и поражения. Твои успехи и провалы.

Поэтому, когда я пишу про ЛТА — я пишу не про железо. Я пишу про усталость. Про то, как болят пальцы после восьмичасовой смены. Про страх ошибиться, когда каждое нажатие клавиши — это чья-то судьба.

Когда я пишу про ЗАС — я пишу про уверенность. Про то, что враг не слышит. Про то, что ты защищён. И одновременно — про тревогу: а вдруг ЗАС сломается? Вдруг ключ шифрования устарел? Вдруг тот, кто сидит на другом конце, — не тот, за кого себя выдаёт?

Когда я пишу про «полёвку» и «тапики» — я пишу про простоту и уязвимость. Про то, как надёжно работает проводная связь — пока её не перерубят лопатой. Про то, как легко говорить по полевому телефону — пока в трубку не ворвётся чужой голос.

Техника в этой книге — не самоцель. Это фон. Это сцена, на которой разворачивается человеческая драма.

Что вы найдёте в этой книге

Итак, если это не учебник — что здесь есть?

Истории. Реальные истории людей, которые служили в спецсвязи. Мои истории. Истории моих сослуживцев. Истории, которые я слышал от других ветеранов. Некоторые из них смешные, некоторые страшные, некоторые трагические. Но все — правдивые.

Быт. Как жили связисты в Чечне. В чём спали, что ели, как мылись, чего боялись, о чём мечтали. Без прикрас и без героизации. Иногда стыдно, иногда противно, иногда смешно до колик.

Техника в действии. Как работала спецсвязь не в теории, а на практике. Что делали, когда аппаратура ломалась. Как обходились без инструментов. Как учились на ходу. Как ошибались и как исправляли ошибки.

Контекст. Война в Чечне глазами не героя-спецназовца, а простого солдата из батальона связи. Не штурмы и засады, а рутина. Стройка, наряды, отравление в столовой, борьба со вшами. И редкие минуты, когда война врывалась в эту рутину — обстрелы, перестрелки у ворот, пуля в бронике сослуживца.

Выводы. Не военно-стратегические — я не имею права делать такие выводы. А человеческие. Что такое война. Что такое служба. Что такое дружба и предательство. Что остаётся в душе через двадцать пять лет.