Когда сон длиннее жизни

– Слышал? – спросила она тихо. – Бывает такое. Люди возвращаются. Ты тоже вернёшься. Я знаю.

Телевизор продолжал бормотать. Кто-то смеялся за кадром. Показывали какой-то концерт. Мир жил, шумел, веселился – не подозревая, что в маленькой палате на третьем этаже лежит человек, которого этот мир давно почти похоронил.

Мода, которую он никогда не видел

В 2001 году Дмитрий носил простые вещи. Рабочие ботинки, потёртые джинсы, клетчатые рубашки. По праздникам – серый пиджак, который купил ещё до свадьбы. Наталья иногда ворчала, что надо бы сходить за новым – но Дмитрий отмахивался. Зачем? Старый ещё нормальный.

Пока он спал, мода менялась несколько раз.

Сначала пришли узкие джинсы – такие, что непонятно было, как в них вообще влезть. Потом стало модным носить яркие кроссовки с толстой подошвой. Молодые ребята, которые проходили мимо палаты по коридору, выглядели для Натальи как пришельцы с другой планеты.

К 2010-м годам появились худи с огромными принтами, куртки-бомберы, рваные джинсы. Катя, которая к тому времени была уже подростком, ходила именно в таком. Когда Наталья её видела, иногда думала: что бы Дима сказал? Наверное, покрутил бы пальцем у виска и засмеялся.

Один раз, где-то в 2015 году, Наталья принесла в палату новую рубашку для мужа. Медсестры иногда переодевали пациентов в чистое – и Наталья хотела, чтобы на Дмитрии была нормальная одежда, а не больничная роба.

Рубашка была в мелкую клетку – такая же, как та, которую он любил. Наталья аккуратно надела её на него, застегнула пуговицы.

– Вот, – сказала она, отступив на шаг. – Теперь ты нормально выглядишь. По-человечески.

Дмитрий лежал в своей рубашке, неподвижный. Но Наталье казалось – так лучше. Так он больше похож на себя прежнего.

Мода приходила и уходила. Длинные волосы сменялись короткими, яркие цвета – тёмными, широкие штаны – узкими. А Дмитрий лежал вне времени. Вне трендов и сезонов. В своей клетчатой рубашке.

Технологии, пришедшие без него

Мобильники появились у всех примерно к 2003-2004 году. Сначала это были тяжёлые кирпичи с кнопками, которые помещались только в большой карман. Потом они стали тоньше, легче, красивее.

Наталья купила свой первый телефон в 2004-м. Простенькая Nokia – серая, надёжная как гвоздь. Она взяла его, чтобы можно было позвонить из больницы, если что случится с Дмитрием.

– Это телефон без провода, – объяснила она Кате, когда та с интересом уставилась на новинку. – Можно звонить откуда угодно.

– Круто! – восхитилась девочка.

Дмитрий никогда не видел мобильного телефона. Когда он засыпал в 2001 году, у них дома был только стационарный аппарат – тяжёлый, кремового цвета, с дисковым набором.

К 2007-му телефоны превратились в маленькие компьютеры. На них можно было слушать музыку, фотографировать, играть в игры. Катя ходила в школу уже с таким – тонким слайдером, блестящим.

А потом появился интернет. Не тот медленный интернет с характерным скрежещущим звуком подключения, который Дмитрий однажды видел у знакомых – а нормальный, быстрый, в котором можно смотреть видео и общаться с людьми по всему миру.

Наталья долго не понимала, зачем это нужно. Потом, году в 2010-м, соседка показала ей – как можно найти любую информацию за секунды. Наталья первым делом набрала: “кома и пробуждение после многих лет”.

Открылось много страниц. Статьи, форумы, чьи-то истории. Она читала долго, до ночи, не отрываясь.

Случаи пробуждения были. Редкие, но они существовали. Люди выходили из комы через год, через три, через восемь лет. Один американский мужчина проспал девятнадцать лет и очнулся. Наталья прочитала об этом и заплакала – от надежды, не от горя.

Она сохранила ту статью. Распечатала и принесла в больницу.

– Дим, – сказала она, сидя рядом с кроватью. – Смотри что нашла. Человек проснулся после девятнадцати лет. Девятнадцати! Понимаешь? Значит, всё возможно.

Монитор мерно пищал. Зелёная линия бежала по экрану.

Дмитрий молчал. Но Наталья верила – он слышал.

Календарь, листающийся в пустоту

Было у неё такое – каждый год первого января она вешала в палате новый календарь. Маленький, настенный, с картинкой природы на обложке. Медсестры не возражали – давно уже привыкли к её странностям.

Каждый месяц Наталья зачёркивала дни. Методично, каждое утро. Как будто отсчитывала время до чего-то важного.

Санитарка Галя как-то спросила:

– Наталья Михайловна, зачем вы это делаете?

– Чтобы он видел, – ответила Наталья просто. – Когда проснётся – увидит, сколько времени прошло.

Галя покивала. Она уже привыкла к этой женщине и её особенной вере. Не судила, не осуждала.

Календари менялись: 2002, 2003, 2004… 2010… 2015… 2018. Страницы с зачёркнутыми днями Наталья аккуратно складывала в коробку, которую держала дома. Потом вдруг поняла, что не знает зачем. Просто делала – и всё.

Однажды Катя, уже студентка, нашла эту коробку на антресолях.

– Мама, это что? – спросила она, держа в руках пачку старых листков.

– Дни, – ответила Наталья. – Просто дни.

Катя долго молчала, перебирая страницы. Сотни зачёркнутых дней. Тысячи. Почти семь тысяч дней ожидания.

– Мам, – сказала она наконец. – Ты знаешь, что ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю?

Наталья обняла дочь. Ничего не ответила. Просто держала её и думала – всё это время, пока листались дни, она боялась только одного. Не того, что Дмитрий не проснётся. А того, что если он проснётся – не узнает её. Не узнает Катю. Не узнает мир, который давно стал другим.

Но страх – это не повод сдаваться. Никогда.

ГЛАВА 4: Шёпот среди тишины

Движение пальца, принятое за рефлекс

Это случилось в феврале 2018 года. Обычный серый день, ничем не примечательный. За окном палаты шёл снег – мокрый, тяжёлый, февральский.

Медсестра Анна Сергеевна – молодая женщина лет тридцати пяти, которая работала в этом отделении уже несколько лет – делала утренний обход. Она проверяла капельницы, записывала показатели, поправляла постельное бельё.

Когда она подошла к Дмитрию, чтобы проверить пульс, то коснулась его руки. Обычное движение, которое она делала уже несколько лет подряд. Но в этот раз что-то было не так.

Палец. Указательный палец правой руки Дмитрия чуть шевельнулся.

Анна Сергеевна замерла. Уставилась на руку. Подождала секунду, две, три. Ничего.

Она вышла в коридор, зашла обратно. Снова взяла его руку. Положила свой палец поверх его. И подождала.

Движение повторилось. Совсем маленькое – едва заметное, как будто человек во сне пытается поймать что-то невидимое.

– Господи, – выдохнула Анна Сергеевна.

Она сделала глубокий вдох. Врач в ней говорил: рефлекс. Просто мышечный рефлекс, спонтанное сокращение. Такое бывает у пациентов в вегетативном состоянии, ничего особенного.

Но что-то внутри – то самое неуловимое чувство, которое опытные медики называют интуицией – говорило другое.

Она записала в журнале наблюдений: “08:47. Отмечено спонтанное движение указательного пальца правой руки. Наблюдать.”

И пошла за заведующим отделением.

Заведующий, Михаил Павлович Дьяков – грузный мужчина лет пятидесяти пяти, с короткой седой бородой и привычкой говорить тихо – пришёл в палату минут через десять. Он сел рядом с кроватью, взял руку Дмитрия. Подождал.

Ничего.

Он нажал на ладонь. Снова ничего.

– Анечка, – сказал он, поднимаясь. – Вы устали. Рефлекс – он и есть рефлекс. Отдыхайте.

– Михаил Павлович, – тихо возразила она. – Я видела. Это было осознанное движение.

– Вы не можете знать, было ли оно осознанным, – мягко ответил он. – Продолжайте наблюдать. Записывайте. Если повторится – поговорим.

Он вышел. Анна Сергеевна осталась стоять в палате.

– Дмитрий Викторович, – сказала она негромко, наклонившись к нему. – Вы слышите меня? Если слышите – пошевелите пальцем.

Тишина. Монитор пищит. Снег за окном.

И потом – снова. Еле заметное движение. Совсем маленькое. Но оно было.

Анна Сергеевна выпрямилась. Сердце билось быстро.

– Хорошо, – сказала она тихо, будто говорила с кем-то очень важным. – Хорошо. Я запишу. Я буду наблюдать.

Она не сказала Наталье в тот день. Не хотела поднимать надежду раньше времени. Слишком хорошо знала, как это бывает – вспышка надежды и потом долгое, тяжёлое разочарование.

Но на следующее утро она пришла на работу пораньше.

Медсестра, поверившая в чудо

Анна Сергеевна Горева выросла в маленьком городке Тамбовской области. Дочь фельдшера и учительницы. С детства видела, как работает мать – та принимала по двадцать пациентов в день, знала всех по имени, всегда находила слово.

– Аня, – говорила мать. – Медицина – это не только таблетки и уколы. Это прежде всего внимание к человеку. Если ты видишь пациента – смотри на него по-настоящему, а не просто проверяй показатели.

Этот урок Анна запомнила на всю жизнь.

Она пришла работать в отделение четыре года назад. Дмитрий Соколов был среди её пациентов с первого же дня. Коллеги ввели её в курс дела – кома семнадцать лет, жена приходит каждый день, перспективы нулевые.

– Не трать на него лишних эмоций, – сказала ей старшая медсестра Раиса. – У нас таких много. Привыкнешь.

Но Анна не привыкла. Каждый раз, когда приходила в палату к Дмитрию, она разговаривала с ним. Рассказывала о погоде, о том, что видела по дороге на работу, о мелочах. Другие смотрели на неё с лёгким снисхождением – чудачка.

А она замечала то, что другие пропускали. Потому что смотрела по-настоящему.

После того февральского утра она стала наблюдать особенно внимательно. Приходила к Дмитрию по несколько раз в смену. Брала его за руку, говорила.

– Дмитрий Викторович, – говорила она. – Снаружи снег. Красиво, кстати. Вы любили зиму?

Движение пальца повторялось – не каждый раз, но регулярно. Иногда он шевелил и другим пальцем. Один раз, когда Анна громко произнесла его имя, веко слегка дрогнуло.

Она записывала всё скрупулёзно. Дата, время, характер движения, на что реагировал.

Примерно через неделю у неё накопилось уже несколько страниц наблюдений.

И тут она решилась.

– Наталья Михайловна, – позвала она, когда та пришла на свой ежедневный визит. – Можно вас на минуту?

Наталья остановилась. Что-то в голосе медсестры было другим.

– Что случилось? – спросила она настороженно.

– Сядьте, пожалуйста, – попросила Анна.

Они сели в ординаторской. Анна положила на стол свои записи.

– Я не хочу поднимать ложных надежд, – сказала она осторожно. – Но за последние десять дней я несколько раз фиксировала реакцию вашего мужа на внешние раздражители. Движение пальцев, реакция века. Это может быть рефлекс. А может быть что-то другое.

Наталья смотрела на неё. Лицо её было совершенно неподвижным.

– Что значит – что-то другое? – спросила она тихо.

– Это значит, – Анна сделала паузу, – что возможна некоторая активность мозга, которую мы прежде не фиксировали. Я не говорю, что он просыпается. Я говорю – нужно провести дополнительные исследования.

Наталья несколько секунд молчала. Потом спросила:

– Вы лично верите в это?

Анна посмотрела ей в глаза.

– Да, – сказала она просто. – Верю.

Наталья кивнула. Слёз не было. Только что-то изменилось в её лице – какая-то искра, которой Анна раньше не видела.

– Что нужно делать? – спросила Наталья.

Записи в карте: “Возможна активность”

Дьяков не сразу согласился на дополнительные исследования. Он был осторожным врачом – из тех, кто предпочитает тысячу раз проверить, прежде чем что-то утверждать. За тридцать лет практики он видел всякое. Видел случаи, когда семьи обнадёживали раньше времени, а потом приходилось объяснять – нет, это был рефлекс, не более.

– Анечка, – говорил он. – Я понимаю ваш энтузиазм. Но мы обязаны быть ответственными.

– Михаил Павлович, – не отступала Анна. – Посмотрите мои записи. Систематические реакции на протяжении двух недель. Это уже не случайность.

Дьяков взял её журнал наблюдений. Читал долго, не торопясь. Потом снял очки, потёр глаза.

– Ладно, – сказал он наконец. – Сделаем ЭЭГ. Посмотрим на активность мозга.

ЭЭГ – это электроэнцефалограмма, если совсем просто – запись электрических сигналов мозга. На электродах, прикреплённых к голове, видно, что происходит внутри. У здорового человека – волны определённой формы, у пациента в глубокой коме – почти прямая линия.

Исследование провели через три дня. Анна стояла рядом и смотрела, как специалист изучает результаты.

– Ну? – не выдержала она.

Специалист покачал головой – не в смысле “нет”, а в смысле “странно”.

– Вот здесь, – он показал на участок записи. – Видите? Это не характерно для вегетативного состояния. Здесь есть активность. Слабая, но есть.

В карте Дмитрия Соколова появилась запись: “Выявлена слабая биоэлектрическая активность коры головного мозга. Динамика нетипичная. Рекомендовано дополнительное обследование. Возможна активность.”

“Возможна активность.” Три слова, которые перевернули всё.

Когда Наталья прочитала эту запись – её руки задрожали. Просто мелко-мелко, как листья на осеннем ветру.

– Это что значит? – спросила она у Дьякова.

– Это значит, – сказал врач медленно, – что мы не знаем всего. И это, возможно, хороший знак.

Споры врачей за закрытыми дверями

Новость расползлась по отделению быстро. Врачи зашептались. Кто-то говорил – чудеса не бывают, показания прибора могли быть погрешностью. Кто-то, напротив, вспоминал редкие случаи из медицинской практики.

Дьяков созвал консилиум – собрание нескольких врачей, чтобы обсудить ситуацию.

В кабинете заведующего собрались четыре человека. Сам Дьяков, невролог Светлана Игоревна – строгая женщина с собранными в пучок волосами, реаниматолог Алексей Петрович – молодой, но уже уважаемый специалист, и Анна Сергеевна, которую Дьяков пригласил как автора наблюдений.

– Итак, – начал Дьяков. – Имеем пациента с восемнадцатилетним стажем комы. Недавно зафиксированы нетипичные показатели ЭЭГ и реакции на внешние раздражители. Мнения?

Светлана Игоревна первой взяла слово:

– Я скептически к этому отношусь. Мы видим слабые и нерегулярные сигналы. Погрешность оборудования, спонтанные рефлексы. Не вижу оснований говорить о пробуждении.

– Я с вами не согласен, – возразил Алексей Петрович. – В мировой практике есть задокументированные случаи. Пациенты с длительной комой выходили из неё после многих лет. Механизм до конца не изучен, но это факт. Мы должны рассмотреть эту возможность.