Изгой

– Да, у прежнего начальства было правило – не посылать стажеров на отдаленные участки. К тому же Веласкес – маг, мисс Фрида считала, что это хоть как-то выделяет редакцию из остальных.

– Мисс Каплан была умной женщиной. – Когда Миранда только заселилась в кабинет, она при помощи своих связей в полиции обследовала каждый квадратный сантиметр, но спецы ничего не нашли. И все равно ей казалось, что эти Капланы за ней наблюдают, вот как портрет Фриды на стене в тяжелой резной раме, так и ест ее глазами. – Но иногда надо что-то менять. Иначе как будущие репортеры почувствуют профессию, пусть даже они маги или кто там еще.

– Как скажете, мисс Фокс. – Рэчел похлопала длинными наращенными ресницами и облизнула пухлые губы. – Знаете первый порт на Восточном побережье, там еще городок маленький рядом? Конечно знаете, что это я. Марковиц должен был поехать через несколько дней, сделать репортаж, но его жена заболела, и он пока не может оставить ее одну.

– Что не так с этим портом?

– Мне кажется, – Рэчел доверительно наклонилась к Миранде, обдавая ее своим горячим дыханием, понизила голос почти до шепота, – ничего стоящего, там и порта-то настоящего нет, он закрылся давно, но вроде как основан ровно триста лет назад. Другие газеты об этом уже написали короткие заметки, а Марковиц нацелился на большой материал.

– Что-то раскопал?

– Нет, удрать хотел из дома на пару недель за счет редакции. – Толстушка была в курсе дел каждого сотрудника. – И тут жена в больницу попала, считай, и уезжать-то никуда не нужно.

– А Веласкес у кого стажируется?

– Раньше – у Коллинза, а с тех пор, как тот ушел в «Ньюс», сам по себе. Но с Коллинзом они до сих пор вроде как дружат, говорят, он даже статейки для них пишет иногда, «Ньюсы» платят гораздо больше.

– Не дело это, когда кто-то сам по себе, да еще на сторону ходит. – Миранда провела пальцем по шее Рэчел. – Надо исправить.

Экран над общим столом со старым кофейным автоматом и большой пустой тарелкой, на которой иногда появлялись печеньки, транслировал карту острова, редкие зеленые отметки показывали, кто из немногочисленных сотрудников и где вторгается в личную жизнь граждан Сегунды. Красные, которых было намного больше, означали конкурентов. Большая часть красных отметок и почти все зеленые сосредоточились в столице, в Верхнем и Нижнем городе, те поселения, что существовали на плоскогорье, мало кого интересовали, концентрация красных точек повышалась к побережью. Один зеленый огонек тоскливо мерцал на северном побережье, в фермерском поселке Колд-бич. Как туда занесло корреспондента «Политико», Павел не знал, на его памяти такое случалось нечасто.

Внезапно появился еще один зеленый значок, запульсировал, расширяясь, и на коммуникатор пришло сообщение.

Павел прочитал, выругался сначала на русском, потом на португальском и в конце, на всякий случай, на иврите – чтобы владельцы редакции поняли, насколько он недоволен. Смолски, старейший репортер в редакции, приходивший с рассветом и уходивший с закатом каждый день, даже в выходные, обернулся и покачал головой.

– И до тебя добрались?

– Ага, первое настоящее дело. Вот вспомни, Анджей, какой был твой первый серьезный репортаж?

– Об убийстве в борделе. – Смолски блаженно прикрыл глаза, сложил руки на объемном животике и почмокал губами. – Труп на полу, кровь по стенам, голые шлюхи вокруг, и каждая так и льнет, а стоящего материала было хоть залейся. Мы шесть дней там снимали и ни разу не вышли наружу.