Новый рассвет. Перелом

Когда день подходил к концу, рабочие группы разошлись с конкретными заданиями. Был составлен предварительный график и список людей, которые будут нести ответственность за вопросы безопасности, юридического оформления и коммуникации. Ольга отправила Дмитрию короткую смс-заметку: «Юристы готовы, Бакари согласна. Завтра начнём работу по уставу».

Дмитрий сел в такси и, глядя в окно, думал о том, как трудно превращать риторику в институты. В его мыслях неотчётливо жило ощущение, что сейчас начинается настоящая работа – та самая, которая потребует терпения, дисциплины и готовности к компромиссам. Он чувствовал усталость, но вместе с тем и отголосок надежды: если всё удастся, это станет началом другого пути.

Глава 3. Сбор команды

Это была первая полноценная ночная смена после конференции – та самая, когда слова начинают превращаться в работу. Лаборатория встретила их свежим воздухом кондиционеров и приглушённым светом индикационных панелей – место, где порядок создавал ощущение контроля. Рабочие столы выстроились рядами; на одном из них лежали распечатки схем решётки Aegis, на другом – ноутбук с последней выгрузкой данных от Самира. В кабинете пахло не только металлом и озоном, но и чем-то, что напоминало о начале: горячий кофе, бумага и усталые, но светящиеся глаза людей, которые пришли работать не ради прибыли, а ради смысла.

Дмитрий прошёл по комнате медленно, знакомясь взглядом с оборудованием. Его походка была спокойной и уверенной; внутри он записывал в уме приоритеты вечера. «Нужно сделать так, чтобы завтра было меньше вопросов, чем сегодня», – подумал он. Его приветствие было коротким:

– Доброе утро. Поговорим о порядке и задачах.

– Доброе утро, – откликнулись несколько голосов.

Дмитрий остановился у одного из столов и кивнул в сторону схемы:

– Покажите, что у нас по Aegis.

Алексей, с привычной термокружкой в руках, не отрывал взгляда от экрана. Он поправил кружку – тихий ритуал, который помогал ему сфокусироваться, – и ткнул в график:

– Это синхронизация последней серии. Мы сократили дрейф фаз на 0.03 ms после коррекции Самира.

– Где он? – спросил Дмитрий.

– Я тут, – ответил Самир, подходя с планшетом под мышкой. Он был сосредоточен; в его речи – числа и аккуратность. – Я увеличил частоту отсчёта и применил фильтрацию по спектральным пикам. Пики уменьшились, но в трёх сериях остаётся повторяемость.

– Покажи цифры, – сказал Дмитрий.

Самир протянул планшет:

– Тридцать серий – в трёх аномальные пики при τ≈0.14 ms. Амплитуда мала, но статистика выдерживает.

– Повторяй серию с другой конфигурацией фильтра, – скомандовал Дмитрий. – Алексей, проверь аппаратную часть и подготовь полиэтиленовую пластину для теста – это будет наш небиологический образец.

– Сразу сделаю, – ответил Алексей.

Он чувствовал прилив: шанс доказать, шанс не ошибиться. В душе – тихое обещание самому себе.

В лабораторию вошла Ольга, на этот раз не в статусе переговорщика, а как гость, которого нужно было ввести внутрь самой кухни проекта. Она замедлила шаг у входа, взглядом отмечая стойки оборудования и людей у терминалов. Дмитрий поднялся ей навстречу.

– Познакомлю тебя с командой, – сказал он. – Это Ханна Ли, наш биоэтик и биолог: без её «стоп» мы не двигаем ни один живой эксперимент.

– Очень рада, – кивнула Ольга Ханне.

– Джасвиндер Сингх, – продолжил Дмитрий, – ведущий инженер по Aegis. Если что-то двигается, крутится и не разваливается – это к нему.

– Иногда всё же разваливается, – усмехнулся Джас, – но мы это чиним быстрее, чем признаёмся.

– Самир Ахмед, – Дмитрий указал на экран с графиками, – вычислительный физик, считает всё, что мы боимся прикидывать в уме.

– И Алексей Морозов, – он положил руку Алексею на плечо, – наш младший инженер и человек, который знает, где в этой лаборатории что лежит.

Ольга пожала всем руки – коротко, по-деловому, но в голосе звучал интерес:

– Приятно наконец увидеть людей за цифрами в отчётах.

– Как идут приготовления к демонстрации для инвесторов? – спросила она тихо, повернувшись к Дмитрию.

– По плану, – ответил Дмитрий. – Нам нужно показать стабильность процедур и прозрачность.

– Хорошо. Держите меня в курсе, – сказала Ольга и двинулась дальше.

Вскоре Ханна открыла блокнот и без церемоний сказала:

– Мне нужны протоколы по in-vitro. Мы не начнём, пока условия контроля не будут соответствовать стандартам.

– Мы начинаем с небиологических образцов, – ответил Джасвиндер, подходя с прототипом в руках.

Он быстро выставил небольшой макет: катушки, экранообразующие пластины и модули синхронизации.

– Никаких клеток без стоп-процедур. Будем работать с полиэтиленовыми пластинами и керамическим сердечником. Циклы – порядка тридцати секунд, низкоамплитудные kHz-импульсы.

– Это радует, – сухо произнесла Ханна. – Но мне нужны точные параметры: напряжения, длительности импульсов, оценки побочных эффектов.

Джасвиндер бросил взгляд на её блокнот:

– Мы держим амплитуды в пределах, которые не вызывают теплового эффекта. Импульсы короткие. На бумаге безопасно.

– На бумаге многое безопасно, – ответила Ханна. – На практике мы ответственны за людей. Я хочу измерения, а не уверения.

Дмитрий вмешался, чтобы снизить накал:

– Ханна, у тебя будет полномочие приостанавливать этапы эксперимента. Джас, ты – инженер-лидер по Aegis; документируем каждый шаг. Безопасность – не тормоз, это основа.

– Я понимаю, – сказал Джасвиндер сдержанно. – Документацию дадим, свободу инженера – оставьте.

– Свобода инженера не отменяет обязанности не навредить, – твёрдо ответила Ханна.

Самир подошёл и развернул папку с расчётами:

– Если сократим дрейф до 0.01 ms и увеличим частоту отсчёта, вероятность повторяемости снизится вдвое. Надо задействовать дополнительные модули синхронизации и поднять вычислительную нагрузку.

– Ресурсы и время, – пробурчал Джасвиндер. – Но это вклад в стабильность.

– Точно, – подтвердил Самир. – Инвестируем в стабильность.

Ханна посмотрела на диаграммы и задала прямой вопрос:

– Какие тесты материалов перед in-vitro?

– Полиэтиленовые пластины, композиты и керамические сердечники, – ответил Алексей. – Я уже подготовил набор образцов, могу запустить серию через пять минут.

– Запускай, – сказала Ханна. – Я буду записывать биофизические параметры. Если что-то пойдёт не так – стоп.

Алексей выдохнул и улыбнулся:

– Понял. Запускаю серию.

Джасвиндер оглянулся на Ханну и, менее резко чем вначале, сказал:

– Слушай, я ценю осторожность. Но не превращай это в тормоз. Мы все хотим результата. Давай так: ты – страж безопасности, я – двигатель реализации. Будем корректировать темп вместе.

– На условиях прозрачности и данных, – ответила Ханна. – Если я услышу сигналы опасности – мы останавливаемся.

– Договорились, – сказал Джасвиндер и протянул руку.

Ханна посмотрела на неё, затем пожала.

Жан, проходя мимо, тихо добавил:

– И помните о коммуникации. Если не объясним обществу, кто-то сделает это за нас в худшем ключе.

– Ханна, работай с пресс-офисом, – сказал Дмитрий. – Жан, помоги с психологической подготовкой команды. Джас, Самир – технические отчёты.

Алексей запустил серию тестов. На экране – короткие тридцатисекундные циклы, графики, спектры. Голоса стихли; в комнате повисла рабочая концентрация.

– Первые десять циклов стабильны, – доложил Самир. – Амплитуда шумов снижается.

– Есть повторяющийся пик в тех же точках, – заметил Алексей, указывая на монитор. – τ≈0.14 ms – три случая из тридцати.

– Я вижу, – сказал Самир. – Статистически – три из тридцати. Сигнал слабый, но повторяемость есть.

– Небольшая аномалия, – произнёс Джасвиндер. – Не критично, но фиксируем.

Ханна нахмурилась:

– Какова природа этих пиков? Есть ли вероятность взаимодействия с биоматериалом, если перейдём на in-vitro?

– На моделях – прямой связи нет, – ответил Самир. – Но требуется расширенный мониторинг и дополнительные симуляции.

Жан подошёл ближе, прочитал отчёт и, чуть приглушённым голосом, произнёс:

– Я видел нечто похожее раньше: в условиях изоляции сигнал становился триггером для неожиданных психо-эмоциональных эффектов. Это не доказательство причинности, но стоит учитывать.

Речь Жана повисла в воздухе; в ней было предупреждение человека, который видел последствия спешки и травмы.

– Хорошо, – сказала Ханна. – Отложим in-vitro на один цикл. Увеличим наблюдение и добавим симуляций.

– Ладно, – ответил Джасвиндер с лёгким раздражением, – но любая отсрочка давит на графики инвесторов и планов.

Дмитрий жёстко взглянул на него:

– Инвесторы – не приоритет. Приоритет – безопасность и корректность. Если кто-то не согласен – он не руководит экспериментом.

Джасвиндер кивнул, сдержанно:

– Понял. Делаем по процедурам.

Алексей подошёл к Дмитрию и сказал тихо, почти шёпотом:

– Доктор, спасибо за шанс. Я не подведу.

Дмитрий посмотрел на него и на мгновение подумал о цене ошибок: одно решение в прошлом стоило жизни. Он сказал мягко:

– Ты уже не подводишь. Держи в уме не только графики; помни о людях.

За окнами сгущалась ночь; лампы лаборатории отбрасывали тёмные тени, а экраны продолжали мигать. Ритм сменялся: тихие щелчки реле, шуршание бумаги, монотонный стук клавиш. Самир подключил альтернативные фильтры и увеличил дисперсию синхронизации.

Через полчаса пришёл отчёт: пики остались в тех же интервалах, но их амплитуда снизилась при изменении параметров. Это обнадёживало, но не снимало вопроса.

– Это обнадёживает, – сказал Дмитрий, – но нам не стоит расслабляться. Жан, подготовь краткую презентацию для внешнего аудита: что мы сделали, меры безопасности и обнаруженные аномалии.

– Будет готово, – ответил Жан.

Перед тем как разойтись, Ханна подошла к Алексею и нежно коснулась его руки:

– Будь внимателен к своему телу. Наука – это не только числа.

– Понял, – ответил Алексей и устало улыбнулся.

Они разошлись, каждый – к своим задачам. В воздухе висела рабочая усталость и тихая решимость; Дмитрий поручил подготовить утренний отчёт для инвесторов и внешней комиссии – следующий шаг, который покажет, сможет ли проект превратить доверие конференции в институциональную поддержку.

Ночная смена длилась дольше, чем обычно. Часы на стене тикали медленно и ровно, их звук вдалеке казался метрономом, отсчитывающим не только время, но и щели в безопасности – те самые промежутки, где маленькая ошибка может превратиться в большую трагедию. По мере того как комната редела и часть команды уходила отдохнуть, оставшиеся углублялись в анализ.

Алексей устало, но методично паковал образцы. Его руки двигались уверенно – многократная практика, отлаженный ритуал. С ним рядом оставался Оскар – он имел неофициальный статус специалиста по сетям и логам; его ноутбук мигал зелёными буквами. Оскар щёлкал по клавишам, иногда вскидывая голову и задавая вопросы, которые не всегда были чисто техническими:

– А вы уверены, что у нас нет скрытых подключений? Есть ли лишние процессы?

– Я проверю трафик на шлюзах ещё раз, – сказал Оскар. – Лучше лишний раз.

Его голос был спокойным, но в нём слышалась лёгкая ирония: ему нравилось быть тем, кто знает линии, по которым течёт информация.

Алексей вежливо улыбнулся:

– Спасибо. Всё равно нервничаю.

– Это нормально, – ответил Оскар. – Нервозность – признак ответственности.

Они провели ещё серию тестов, меняли фильтрацию, добивались стабильности спектра. Каждый раз, когда график приходил в относительное спокойствие, в комнате раздавался короткий облегчённый вздох. Это были небольшие победы, которые крошили тревогу.

В какой-то момент на столе появился распечатанный lab-log – аккуратная бумажка с пометками Самира. Его заголовок выглядел сухо, но содержимое говорило о внимании:

Lab Log – Signal Analysis 03

Дата: текущая

Исследователь: Samir A.

Параметры: измерение автокорреляции, τ диапазон [0.01–2.0 ms], фаза фиксирована.

Наблюдение: автокорреляционный пик при τ≈0.14 ms; фаза не возвращается к базовой линии – кратковременное остаточное смещение. Вероятные причины: измерительный артефакт / локальная фазовая модификация. Рекомендация: повысить точность синхронизации Q-модулей, повторить серию.

Дмитрий прочитал эту бумажку и задержал взгляд на слове «остаточное». В памяти всплывало слово «эхо» – и не только как физическое явление: эхо решений, эхо ошибок. Он аккуратно положил лист в стопку других документов, но мысль не уходила.

К полуночи в лаборатории остались четыре человека: Дмитрий, Ханна, Алексей и Джасвиндер, а также Самир, который то и дело подключался удалённо для проверки расчётов. За их спинами в соседней комнате медленно и ровно работали машины – стойки с блоками питания, синхронизирующиеся слоты, вентиляторы и мониторы, которые не любили человеческую суету и жили своей собственной работой.

– Я предлагаю на утро представить инвесторам агрегированные результаты и отдельно приложить raw logs, – сказал Дмитрий. – Это покажет, что мы не прячем ничего.

– Они хотят результатов, – заметил Джасвиндер. – А не сырые логи.

– Результаты придут, если мы будем честны с тем, что делаем, – сказал Дмитрий. – Мне не нужны пустые демонстрации.

Ханна, листая свой блокнот, тихо произнесла:

– Если мы публикуем сырые логи, то нужно быть готовыми к тому, что их выдёрнут и интерпретируют неправильно. Машу и Оскара не остановить.

– Тогда подготовим краткие пояснения, – сказал Дмитрий. – И пресс-релиз с экспертным сопровождением. Жан поможет с формулировками.

Разговор упёрся в вечную дилемму: прозрачность против интерпретационных рисков. Эта дилемма была не абстракцией, а практической головной болью тех, кто строит новые институты.

В комнате внезапно понизился шум: на экране одного из терминалов мигнул индикатор предупреждения. Алексей подскочил, глядя на цифры.

– Я вижу пульсацию на линии синхронизации, – сказал он. – Это не шум вентилятора. Там фаза, которая периодически смещается.

Самир, подключившись через видеосвязь, посмотрел на показания и сказал кратко:

– Повторяю: 0.14 ms. Три случая в последних пяти сериях.

Дмитрий почувствовал знакомое напряжение. Он подошёл к экрану и вгляделся в серию графиков. Пики были невелики, почти на уровне шума, но их регулярность – и особенно тот факт, что они появлялись в тех же временных окнах, – вызывала беспокойство.

– Могут быть внешние помехи, – сказал Джасвиндер. – Кабельная наводка, соседние блоки питания.

– Проверим кабели и заново подключимся к земле, – ответил Алексей, уже направляясь к стойке.

Его руки не дрожали, но в них чувствовалось усилие: он знал, как быстро такие мелочи могут перерасти в серьёзный инцидент.

Пока Алексей проверял физические соединения, Ханна проводила дополнительные измерения биофизического поля вокруг образцов. Она записывала параметры, делала метки на графиках и комментировала:

– Температуры стабильны, шумы в допустимых пределах. Но электромагнитная модуляция… она есть.

Дмитрий стоял, наблюдая за работой людей, и ощущал, как его решения на конференции были теперь связаны с этой картой шумов и пиковой статистики. Он думал о том, что значит слово «ответственность»: словами оно вело к институциям, документам, уставам; действия требовали готовности к ночам, к проверкам, к тому, чтобы быть в тех местах, куда легко не заглядывают.

К третьему часу ночи в лаборатории нарастало чувство усталости и напряжения. Глаза у людей становились тяжелее; разговоры сокращались. Алексей наконец вернулся и доложил:

– Кабели в порядке. Переподключил заземление – это уменьшило дрейф, но не убрало пики.

Он поставил рядом маленькую бумажку с пометкой: «Проверить внешние источники».

– Возможно, – сказал Самир, – что у нас есть локальная фазовая модификация, не связанная с аппаратурой. Нужны дополнительные математические модели, чтобы понять нелинейность.

Дмитрий кивнул:

– Сделаем это. Самир, подготовь симуляцию с нелинейной обратной связью – посмотрим, воспроизводится ли эффект.

Алексей, устало прислонившись к столу, вдруг тихо произнёс:

– Иногда… я чувствую маленький щелчок где-то в голове, когда эти пики появляются. Как будто что-то пробегает.

Его голос был тихим, почти исповедь.

Все замерли на мгновение. Это было первое, что Алексей сказал о физических ощущениях – до сих пор его роль была технической, исполнительной. Теперь внутри лаборатории объявлялась субъективная реальность.

– Опиши подробно, – попросил Жан, как профессионал, который умел расшифровывать слова людей в состояния.

Алексей закрыл глаза на секунду и попытался сформулировать:

– Нечто вроде лёгкого дрожания под затылком. Не боль, скорее странное ощущение чужеродности. Затем – краткая потеря ориентации, как будто окружение на мгновение сдвигается.

Он огляделся по комнате, и в его взгляде было и смущение, и страх:

– Я не уверен, связано ли это с аппаратурой или со мной.

Ханна записала это в блокнот и тихо сказала:

– Мы возьмём это в наблюдение. Любое субъективное ощущение – важная точка данных.

Дмитрий почувствовал, как внутри него снова забилось то же самое слово «эхо». Он вспомнил lab-log и фразу «остаточное смещение». Научная интуиция требовала скепсиса; человеческая – внимания. Он посмотрел на Алексея и сказал мягко:

– Твоя безопасность – наш приоритет. Если что-то пойдёт не так, мы остановимся немедленно.

Алексей молча кивнул.

Ближе к рассвету команда собрала промежуточный отчёт: графики, пометки, lab-log и краткие замечания по безопасности. Документы аккуратно сложили в папку, пометив как «утренний бриф для инвесторов – агрегированные результаты + raw logs».

Дмитрий в последний раз прошёл по лаборатории, глядя на людей, которые остались. Ему показалось, что ночная тишина стала плотнее; в ней лежали не только задачи, но и ожидание – ожидание того, что произойдёт дальше. В его голове ворочались мысли о доверии, о публичной ответственности и о том, каким образом одна маленькая аномалия может изменить всё.

Он сел за терминал и начал писать краткую заметку для Ольги и советников:

«Утверждаем план демонстрации; фиксируем аномалии в τ≈0.14 ms; подготовка внешней комиссии и тестов материалов. Рекомендуется отложить in-vitro до подтверждения отсутствия биофизических эффектов».

Его пальцы работали ровно, как и голос, который потом зачитают, – голос института.

Когда первый свет только начал сереть за окнами, Алексей подошёл к окну. Он стоял молча и смотрел на город, на те дома, из которых пришли люди, на те улицы, где жили семьи. В ладони у него ещё была термокружка; он сжал её крепко, словно это была вещь, которой можно держаться.

– Ты устал? – спросил Дмитрий, подходя тихо.

– Немного, – ответил Алексей. – Но я вижу смысл. Мне кажется, мы делаем что-то большее.

– Мы делаем всё возможное, – сказал Дмитрий. – И мы не будем торопиться.

Алексей кивнул и, оглянувшись на лабораторию, сказал:

– Доктор, если что-то будет не так – я скажу. Я обещаю.

– Я знаю, – сказал Дмитрий.

Он посмотрел на него и добавил:

– И я знаю, что у тебя есть сила говорить правду, даже если это опасно.

Перед тем как уйти, Дмитрий ещё раз взглянул на монитор – на тонкую кривую спектра, где внизу, почти на уровне шума, прятался тот самый пик. Он вдруг ощутил, что этот пик – как строка в книге, что ещё только начнёт рассказ. Маленькая метка, которая завтра породит вопросы; небольшая нота, которая может стать мотивом целого симфонического крушения или, напротив, ключом к пониманию.

Он вышёл из лаборатории, оставив за собой свет, который потухал, и людей, которые шли домой. Но мысль об «эхо» – тех самых остаточных смещениях – осталась с ним. Она ложилась на плечи команды, как тихая обязанность: не пропустить, не замолчать, не обесценить.

И в этот момент, в тишине, лабораторные логи напоминали, что наука – это не просто работа с приборами. Это диалог с неизвестным, где каждое «эхо» – приглашение к вниманию.

– Конец ночной смены – утренний бриф готов, – прошептал Самир по связи, прежде чем отключиться. – Продолжаем завтра.

Завтра обещало быть длинным и сложным.

Глава 4. Дипломатия и компромиссы

Зал, выбранный для заседания, отличался от «Аудиториума Нуль». Там любили идеи и формулы, здесь – протоколы и формулировки. Высокий потолок, мягкий рассеянный свет, тяжёлые шторы, приглушающие шум города. Вдоль стен – флаги международных организаций, на столах – таблички стран, институтов и фондов. Воздух был прохладным, но плотным – от ожиданий и от тех решений, которые ещё только предстояло сформулировать.

Ольга стояла у трибуны с планшетом в руках и на минуту позволила себе роскошь – просто посмотреть на зал. Ряды столов уходили полукругом; у каждого места – микрофон, маленький экран и стопка документов. За стеклом, в отдельной галерее, сидели журналисты и наблюдатели: у них было ограниченное право присутствия, доступ к части повестки и к официальным заявлениям. Среди них, чуть в стороне, с блокнотом и компактной камерой, расположилась Маша Великая. Она делала заметки быстрым, отточенным почерком, не пытаясь скрыть, что фиксирует не только слова, но и выражения лиц.

Дмитрий сидел за столом научной делегации, рядом с Бакари. Перед ним лежали распечатки предварительного устава, несколько схем и блокнот с пометками. Он время от времени смотрел на Ольгу: в её спине и наклоне головы читалось напряжение человека, который одновременно держит в руках много нитей – политических, финансовых, этических.

Чуть дальше, на стороне правительственных представителей, сидел Ли Чжэн. Простая табличка: имя, должность, страна. Он перелистывал папку с документами, иногда делая карандашом короткие пометки. Лицо казалось спокойным, почти безэмоциональным, но взгляд был внимательным – он как будто заранее примерял каждую фразу к картам интересов своей страны.

Ближе к блоку инвесторов расположился Карлос Мендес. Безупречный костюм, лёгкая уверенная улыбка – энергия человека, привыкшего считать вперёд и превращать риски в активы. Перед ним лежала тонкая кожаная папка с логотипом фонда; поверх – тяжёлая металлическая ручка.

Профессор Аминат Бакари аккуратно разворачивала свои бумаги. Её движения были размеренными. Взгляд поднимался сразу, как только в зале звучали слова «гарантии», «рамки», «санкции». В эти моменты в её глазах загорался хищный интерес юриста, привыкшего искать слабые места не только в аргументах, но и в формулировках.

Когда большинство мест заполнилось, гул разговоров сошёл на нет. Ольга сделала вдох, включила микрофон и начала:

– Уважаемые коллеги, дамы и господа. Вчера мы обсуждали идею. Сегодня мы должны обсудить структуру.

Её голос звучал ровно и уверенно; каждое предложение было выстроено так, чтобы работать и в протоколе, и в новостной цитате.

– Наша цель – создать многосторонний механизм, который позволит направить ресурсы и знания в сторону фундаментальной науки, уменьшающей системные риски: климатические, экономические, эпидемиологические. Для этого мы предлагаем сформировать Всемирный Научный Совет – ВНС – и согласовать его базовую структуру и принципы работы.

Она кивнула в сторону Дмитрия:

– Научное содержание и видение предложил доктор Кузнецов и его коллеги. Сегодня мы говорим о том, как это видение может быть защищено и реализовано на институциональном уровне.

Дмитрий почувствовал десятки взглядов на себе. Он привычно выпрямился; разница между вчерашней ролью вдохновителя и сегодняшней – «элемента конструкции» – ощущалась почти физически.

– Доктор Кузнецов, – сказала Ольга, – прошу вас кратко обозначить научную мотивацию и принципиальное отличие ВНС от привычных научных консорциумов.

Дмитрий включил микрофон, задержал взгляд на зале и сказал:

– ВНС не должен быть ещё одним клубом обмена статьями и грантами. Его задача – координация фундаментальных исследований, которые влияют на глобальную безопасность. Ключевое отличие в том, что мы проектируем институт, где нельзя скрытно монополизировать критические знания и использовать их для одностороннего преимущества.

Он выдержал паузу, давая фразе осесть.

– Мы не предлагаем утопию. Мы предлагаем снизить вероятность сценариев, в которых новая физика или новая биология становятся очередным источником эскалации. Это возможно только через многостороннюю, прозрачную структуру, в которой решения принимаются не одной страной и не одним фондом.

Он перевёл взгляд на Ли Чжэна. Тот слушал неподвижно, но в глазах промелькнул интерес.

– Спасибо, – сказала Ольга. – Переходим к обсуждению структуры.