Как спасти мир в похмельном угаре/Будни разведенного паладина

— Во-во-во! Истинный крест, батя! — в восторге закивал атаман, утирая соплю рукавом овчинного тулупа. — Лешакова бабушка подтвердит, характер у покойничка был ядовитее гадючьей мочи! Сквалыга, деспот и проклятие всей округи! Мы у него с матерью до шестнадцати лет в одних холщовых портках на троих ходили, пока он медяки в глиняные горшки под погребом закапывал! А толку-то?! Помер, старый хрыч, в самый разгар судебной тяжбы: подавился сухой коркой, с печки брякнулся и сдох благополучно! Ни копейки нам не оставил, горшки эти гномы железными щупами первыми выкопали, а нам со Шнобелем разбирайся! Оставил, ирод, без штанов и с долгами на три поколения вперед!

Амбал Чухан, все еще стоявший на четвереньках в жиже и утирающий кулаком слезы после знакомства с выхлопом Чумы, глухо и жалобно закивал:

— А потом корову увели… И портки с печки сдернули… Сатана забодай этих мытарей... Сказали, движимый текстильный залог…

— Вот и подались в Чернолесье, — вздохнул атаман, окончательно роняя дубину на мокрую траву. — Рассудили: будем купцов грабить, выкупим батину мельницу. А тут за три месяца - ты второй прохожий. Первым был монах босой, у него из добра только две чесоточные вши да молитвенник без переплета. А второй - ты, с сорока тысячами долга, брюхом наперевес и кобылой-душегубкой. Хоть бери веревку и вешайся на этой березе.

На поляне повисла тяжелая, густая пауза.

Лука окончательно плюнул на свой кривой ореховый лук, подошел к повозке и плюхнулся на влажный мох рядом с ободом:

— Святые кочерыжки... Язви тя в корень, хоть помирай прямо во мху.

Карлик тоже перестал изображать грозного разбойника за деревом, подобрался ближе, уселся на корточки, сплюнул и принялся меланхолично ковырять ногтем грязь на лапте:

— Черт безрогий... Жрать охота.

Сэр Брандон оглядел этот парад вселенского убожества. В горле драло так, словно туда насыпали толченого кирпича, а воспоминания о старом драчуне-мельнике окончательно пробудили в рыцаре глухое, циничное чувство классового родства.

— Слышь, сын Панкрата, предводитель штопаного дворянства, — просипел паладин, кивнув на атамана. — Разбойники вы, прямо скажем, как из собачьего хвоста сито. С таким напором вам только прошлогоднюю репу на чужих огородах караулить. Но вот скажи мне по старой памяти: у вас в этой глуши промочить глотку найдется? А то у меня в черепе сейчас сухо, как в казне его величества. После поминания твоего батюшки аж в кадыке заскребло.

Атаман встрепенулся. В его мутных зенках цвета вчерашнего киселя вспыхнул мерзкий огонек энтузиазма.

— А как не быть для служивого человека, знававшего батю! — оживился главарь. — Лешакова бабушка меня раздери, для такого гостя последнюю заначку выверну!

Он резво метнулся к старой дуплистой липе, торчавшей у обочины, по плечо залез в трухлявое нутро и с натужным кряхтением выволок на свет пузатую бутыль темного стекла, оплетенную лыком. Из кармана тулупа атаман извлек задубевший шмат сала, густо покрытый благородной серо-зеленой плесенью и прошлогодней хвоей.

— «Сучок» лесной, на волчьих ягодах, белене и березовых шишках сцеженный, — с гордостью отрекомендовал главарь, зубами выдирая деревянную затычку. — Дерет так, будто ежа против шерсти глотаешь, зато всю дурь из башки напрочь вышибает. Панкрат покойный, бывало, чарку опрокинет - и давай бревна плечом ворочать!

Он протянул бутыль Брандону.

Паладин стянул латную рукавицу и вытянул вперед свою давно не мытую лапищу. На тусклом свету обнажилась широкая длань - узловатая, в бурых пятнах въевшейся копоти, со сбитыми костяшками и мелким, противным похмельным тремором. Навстречу ей легла рука атамана - костлявая, синюшно-серая, с обломанными черными ногтями и глубокими кровавыми цыпками от вечной лесной сырости. Две искалеченные судьбой клешни сошлись на горлышке замшелой посудины. В этой немой дрожи пальцев читалось куда больше, чем во всех королевских манифестах: оба они были просто выжатым досуха мусором, выброшенным на обочину погибающего мира.

Брандон приложился к горлышку и сделал три мощных, булькающих глотка.

Жижа по вкусу напоминала скипидар, пополам разбавленный болотной жижей, в которой предварительно утопили дохлого барсука. Пищевод паладина мгновенно занялся яростным адским пламенем, желудок скрутило спазмом, а в затылок будто со всего размаха опустили чугунную сковороду.

Рыцарь со свистом выдохнул клуб едкого пара, из его глаз брызнули слезы, но в гудящей голове наконец-то щелкнул спасительный тумблер: похмельный морок отступил, уступая место тяжелому, благословенному одеревенению.

— Хороша пошла, растудыть ее в качель, — просипел Брандон, утирая усы тыльной стороной ладони. — Аж кишки к позвоночнику присохли. На, забирай.

Он вернул бутыль атаману, а сам подцепил ногтем шмат сала, брезгливо счистил верхний слой плесени о борт повозки и отправил закуску в рот.

Атаман тоже жадно приложился, крякнул, утерся рукавом и пустил бутыль по кругу:

— Держи, Лука, промочи глотку, кочергой тя в дышло!

Лука вцепился в оплетенное горлышко, хлебнул, закашлялся, брызгая слезами:

— Ой, язви тя в корень!.. Горло дерет, святые кочерыжки!

Следом бутыль перешла к карлику. Тот молча сделал солидный глоток, крякнул, вытер бороденку рукавом и буркнул:

— Черт безрогий... Вот это забористо.

Напоследок пойло досталось Чухану. Здоровяк влил в свое необъятное жерло добрую четверть жбана, утробно замычал и наконец-то прекратил кашлять, и перестал напоминать свежий труп:

— Матушки светлые... Отпустило вроде. Живой я, сатана забодай...

— Вот скажи мне, милость твоя, — атаман умостился прямо на дышло телеги, поджав тощие коленки. — Ты ведь рыцарь, при мече и при уставе. Неужто и на вас, благородных душегубов, никакой управы против этих банковских упырей нету?

— Какая там управа, недоумок, — Брандон сплюнул волокно сала сквозь выбитый зуб. — Закон у нас устроен просто: кто платит палачу, тот и заказывает виселицу. Слушай сюда и мотай на свой заячий ус: если Шнобель с вышибалами заявится сюда с новым исполнительным листом - в драку не лезьте. Костями ляжете, а они на вас еще и расходы за порчу служебного оружия повесят.

— А делать-то что, командир? — подал голос Лука из травы, шмыгая носом. — Нас же гномы прямо во мху закопают, язви их в корень!

— Включать дурака и бюрократию, — сплюнул рыцарь. — Пишите встречную челобитную на высочайшее имя. Мол, пока скрывались в Чернолесье, подверглись нападению невидимых демонических сущностей, в результате чего утратили трудоспособность, половую потенцию и веру в добродетель короля. Требуйте компенсацию за моральные страдания и признание вашей шайки льготной гильдией собирателей грибов. Пока королевская канцелярия будет десять лет пересылать эту макулатуру из одного суда в другой, вам останется только каждые пару месяцев переносить свой лагерь из этого оврага в соседний перелесок и так далее и жить припеваючи. Долговые приставы по лесам пешком ходить брезгуют - у них сапоги из тонкой телячьей кожи, в первой же луже расклеятся.

Посреди угрюмого Чернолесья, под багровеющими тучами расколотого неба, пять абсолютно нищих, покалеченных жизнью бродяг молча допивали мутный «сучок», чувствуя странное, теплое единение перед лицом надвигающегося конца света. Атаман в заячьем треухе благоговейно прижал ладонь к впалой груди, словно только что услышал не циничную инструкцию по обману королевских мытарей, а священное откровение с небес.

— Вот она, мудрость благородного сословия… — с придыханием прошептал главарь, шмыгая разбитым носом. — Лешакова бабушка, не зря вас в академиях грамоте учили! Встречный иск за моральный ущерб… Звучит-то как! Прямо как похоронный звон по карману Шнобеля!

Брандон в ответ лишь криво усмехнулся, перехватил горлышко оплетенной бутыли и опрокинул в себя остатки «сучка» - щедрый, обжигающий глоток, от которого в пищеводе словно промаршировал отряд инфернальных пиротехников с зажженными фитилями. Слизнув с усов сивушную пену, паладин подцепил со шмата сала последний незаплесневелый оскребок, смачно зачавкал и со звоном швырнул пустую посудину обратно атаману.

— Мудрость тут одна, лесные стратеги: долг платежом красен только для круглых идиотов, — веско прохрипел рыцарь, вытирая засаленной рукавицей подбородок. — А если к вам заявится Брунгильда с конфискационным топором - сразу кричите, что вы в тайном ордене святых юродивых. Женщины ее комплекции женские романы любят, на слезу падкие, если правильно завывать. Ну всё, хватит поминальных посиделок. Мне пора. Растаскивайте свое фортификационное бревно, пока моя кобыла второй залп не приготовила.

Упоминание кормовой артиллерии подействовало на шайку лучше любого королевского указа.

Амбал Чухан, у которого в ноздрях до сих пор стоял едкий запах серы и перебродившего силоса, испуганно подскочил с колен и с ревом раненого бизона бросился к поваленной осине:

— Матушки светлые, шевелись, робяты, а то опять жахнет!

Подскочивший карлик уперся корявыми ручонками в комель, проворчав сквозь зубы: «Черт безрогий, навались!», прыщавый Лука с визгом: «Язви тя в корень!» налег на ветки, а сам атаман, позабыв про статус предводителя, заработал локтями так, будто от этого зависела целостность его единственных штанов.

Под дружный надсадный хруст и треск сучьев замшелый ствол с гулким грохотом съехал в придорожную канаву, освобождая колею.

— Чисто, командир! — доложил запыхавшийся атаман, отирая пот рукавом тулупа. — Путь свободен до самой развилки! Кочергой тя в дышло, а ты… ты куда ж путь-то держишь в таком наряде и на таком боевом ящике?

Брандон с натужным кряхтением натянул помятый шлем обратно на седую башку, нащупал вожжи и меланхолично сплюнул в чертополох через выбитый зуб:

— На Гнилые топи. В гости к местной хозяйке.

На лесной дороге мгновенно воцарилась такая гробовая тишина, будто над кронами дубов пролетел сам архидемон пустоты.

Разбойники остолбенели. Карлик выронил сухую ветку, Лука побледнел до синевы, а атаман медленно, словно у него свело шею, поднял глаза на паладина, и его заячий треух с оторванным ухом сполз на самый лоб.

— К… к ведьме?.. — одними губами выдавил главарь, и пальцы его сами собой сложились в кривую тройную щепоть, судорожно чертя в воздухе обережный круг. — Лешакова бабушка меня упаси, к Матильде Самуиловне?! Служивый, ты в своем уме?! Да туда даже матерые волки за зайцами не бегают, стороной обходят за три версты!

— Ей-богу, правда! — залопотал из-за его плеча Лука, мелко трясясь всем тощим телом. — Святые кочерыжки, язви тя в корень! В прошлом месяце кузнец с ярмарки спьяну на ту тропу свернул — так назад вернулся без бровей, заикается и на жабий квак отзывается! Она ж не человек, она ж гадюка подколодная! Из мужиков сало топит, глаза в банки закатывает, а по ночам из черепов настойки хлещет! Поверни назад, благородный, пока цел!

Чухан испуганно захлопал глазами, пятясь в бузину:

— Сатана забодай... Она ж с покойниками хороводы водит, матушки светлые!

Карлик лишь сплюнул в грязь и спрятал руки в карманы:

— Черт безрогий. Не жилец.

Брандон криво, ядовито ухмыльнулся под забралом:

— Поздно, хлопцы. Я с этой «гадюкой» двадцать лет за одним столом кашу жрал и постель делил. Так что кто из нас двоих большее исчадие ада — это еще большой теологический вопрос.

Разбойники отшатнулись от повозки, глядя на Брандона уже не как на нищего рыцаря-неудачника, а как на ожившего покойника, добровольно шагающего в открытую могилу. Атаман истово, размашисто перекрестил телегу вслед, карлик низко поклонился в пояс, а Чухан жалостливо пробасил: «Помяни, Создатель, душу грешную… сатана забодай…»

— Трогай, скотина пневматическая, — лениво щелкнул вожжами паладин.

Чума тяжело переступила передними копытами.

Рассохшиеся колеса с надрывным визгом провернулись в колее, басовитый гул в похмельном черепе Брандона плавно срезонировал со скрипом ободьев, а левая задняя нога кобылы выдала четкий, оглушительный залп.

Плотное сероводородное облако окутало на прощание застывшую четверку оборванцев, и экипаж судного дня медленно покатился вперед, покидая сень Чернолесья.

Буквально через версту твердая лесная колея окончательно раскисла, превратившись в чавкающую черную жижу. Вековые дубы сменились кривыми, скрюченными карликовыми березками и мертвыми остовами сосен, утопающими в бурых мхах. Воздух стал липким, тяжелым и промозглым; в нем отчетливо запахло прелым торфом, тиной, тухлыми яйцами и едким духом ядовитого болотного багульника.

По краям гати из черной стоячей воды лениво поднимались сизые фосфоресцирующие пузыри, лопаясь с мерзким шипением. На кочках зловеще блестели шляпки гигантских мухоморов, а стелющийся над трясиной белесый туман клубился вокруг деревянных колес, словно живой погребальный саван.

Впереди, сквозь серую болотную муть, показались кривые куриные культи покосившейся ведьмовской избы.

Брандон поправил на брюхе трещащую кирасу, вытащил из соломы щербатый двуручник и тяжело вздохнул:

— Ёжкин крот... Ну держись, Мотя.

Глава 3

Алименты судного дня

Гнилые топи встретили сэра Брандона с тем особым, изощренным гостеприимством, какое обычно оказывают незваным гостям в чумном бараке при монастыре строгого режима.

Воздух здесь не просто пахнул — он имел плотность, зернистость и тяжелый привкус застарелого могильника. Это была густая, липкая взвесь из болотного газа, перепревшего торфа, ядовитого дурмана, серного купороса и многолетней тины, в которой десятилетиями бродили кости незадачливых охотников и заблудившихся сборщиков клюквы. В легких паладина эта смесь оседала влажным печным шлаком, отчего каждый вдох отдавался в бронхах булькающим клекотом, а под засаленным подшлемником снова запульсировал чугунный молот похмельного угара.

Колеса телеги с чавканьем погрузились в черную трясину по самые ступицы. Рассохшиеся ободья набрали жирной грязи, заклинили в колее и издали протяжный, удушливый стон, словно повозка наотрез отказывалась приближаться к обители хозяйки болот. Чума уперлась кривыми передними копытами в скользкую замшелую корягу, вытянула тощую шею, шумно и надсадно фыркнула и встала как вкопанная. Кобыла выражала глубочайший, экзистенциальный протест против любого дальнейшего продвижения вглубь топкого ландшафта. Никакие понукания, щелканье вожжами или призывы к воинскому долгу на нее не действовали: Чума знала, к кому они приехали, и ее меланхоличный желтый глаз смотрел на туман с неприкрытой скорбью разумного существа, обреченного на заклание.

Прямо посреди зловещей ряски, на крошечном островке из переплетенных корней и полусгнивших черепов, высилось главное архитектурное недоразумение всего региона - бревенчатая изба, с трудом балансирующая на двух огромных куриных лапах.

Лапы выглядели на редкость непрезентабельно. Желтая чешуя местами слезла хлопьями, обнажая бугристую синюшную кожу с узловатыми наростами застарелой подагры и венозными узлами толщиной в добрую сырокопченую колбасу. Постройка страдала выраженным плоскостопием, скрипела замшелыми венцами на сыром ветру и меланхолично переминалась с когтя на коготь, с хрустом втаптывая в жижу шляпки гигантских пятнистых мухоморов. Из кривой глиняной трубы на дранчатой крыше валил не печной дымок, а плотный сизый чад, пахнущий паленой щетиной, мышьяком и вчерашней ухой.

Вокруг избы тянулся покосившийся частокол из трухлявых дубовых кольев. На каждом острие сидело по облезлой черной вороне. Птицы не каркали и не чистили перья - они лишь тяжело, чахоточно кашляли, по-старчески втягивали головы в плечи и взирали на прибывшего рыцаря налитыми кровью глазами грешников, отбывающих пожизненную каторгу в соляных копях.

Брандон со стоном сполз с повозки. Подбитые железом ботфорты со смачным хлюпаньем ушли в трясину по самые щиколотки, зачерпнув в голенища добрую порцию ледяной жижи. Паладин замер перед калиткой, судорожно вцепившись огрубевшей латной рукавицей в рифленую рукоять щербатого фамильного двуручника.

Внутри у него все сжалось в тугой, противный ледяной ком.

Сэр Брандон двадцать лет назад защищал обледенелый перевал Карн-Мор, лично врубался в клинья четырехруких демонов Хаоса, вспарывал брюхо ползучим тварям Бездны и спокойно смотрел в пылающую пасть старшего архидемона без единого глотка святой воды в желудке. Но сейчас, глядя на покосившуюся дверь избы, обитую драной козьей шкурой, грозный паладин Несокрушимой Твердыни испытывал самый натуральный, липкий, позорный и первобытный страх.

Потому что демоны - они что? Демоны предельно просты и понятны: они хотят выпустить тебе кишки, сварить потроха в котле и сплясать джигу на раздробленных костях. Это честно, это предсказуемо и аккуратно регламентировано третьим параграфом полевого устава тяжелой пехоты. А вот женщина, с которой ты прожил под одной крышей два долгих десятка лет, которая отсудила у тебя родовое серебро, столовый сервиз и наградной королевский кинжал, действует куда изощреннее. Она вынимает из тебя душу медленно, через левое ухо, зажав ее в раскаленные кулинарные щипцы и непрерывно, методично напоминая о том, каким ничтожным осадным бревном ты был, есть и останешься до самой гробовой доски.

Рыцарь нервно поправил кирасу, с натужным треском натянувшуюся на раздавшемся от дешевого пойла животе, сглотнул вязкую, горькую слюну и нерешительно переступил с ноги на ногу.

— Скрипучий стульчик… — пробормотал он себе под нос, вытирая тыльной стороной запястья холодный пот со щетины. — Щучий брат, чтоб меня черти на сковороде забыли… Может, ну его к лешему этот мир? Ну треснет купол, ну вылезут рогатые, ну побегают по ярмаркам… Кабаки, конечно, жалко, пиво пропадет, но ведь здесь… здесь сидит Мотя. Живая, бодрая и вооруженная кухонной утварью. Исход встречи сомнительнее, чем осада цитадели без штанов.

Закончить стратегическое отступление в мыслях сэр Брандон не успел.

Дверь избы не просто распахнулась - она вылетела наружу с диким, заупокойным визгом сорванных с петель ржавых навесов, едва не сбив с печной трубы тощего одноглазого черного кота.

На высокое, трухлявое крыльцо ступила хозяйка болот.

Матильда Самуиловна выглядела так, будто только что лично руководила расстрелом врагов народа на ближайшем заброшенном кладбище и осталась крайне недовольна перерасходом казенных боеприпасов. Черное корсетное платье, местами трагически изодранное колючим кустарником и щедро усыпанное заплатками из грубой сыромятной кожи, плотно обтягивало ее поджарую, сухопарую фигуру. Вороньи крылья смоляных волос были небрежно заколоты сушеной костью цапли, а из-под густых, сросшихся на переносице бровей сверкали угольно-черные, пронзительные глаза, во взгляде которых читался безапелляционный смертный приговор любому половозрелому представителю мужского сословия.

В правой руке ведьма уверенно, с привычной хваткой опытного забойщика скота, сжимала тяжелый медный половник. С его массивного черпака на доски крыльца лениво капала темно-зеленая, шипящая жижа с запахом жабьей желчи, квашеного чеснока и концентрированной серы. Дерево под каплями мгновенно чернело и исходило едким белым дымком.

Брандон даже рта не успел открыть, чтобы выдавить дежурное благородное приветствие из старых рыцарских романов, как Матильда смерила его уничтожающим взглядом от помятого гребня шлема до утонувших в навозе ботфортов и зычно, с металлической язвой в голосе озвучила его самую потаенную мысль:

— И не надейся, боров ты немытый, разлом без тебя не захлопнется, а сбежать обратно в канаву я тебе не позволю!

Ведьма сделала шаг вперед по скрипучим доскам, демонстративно уперев свободную руку с длинными черными когтями в бедро:

— Фигли мнешься на пороге, защитничек веры и гроза пивных бочек? Ноги к кочкам приросли или последние остатки храбрости в штаны стекли? Твой перегар от лесного суррогата еще за три версты в Чернолесье всю мошкару над трясиной разогнал, у меня даже пиявки в банках на дно залегли и жабры лапками заткнули!

Брандон попытался расправить широкие плечи, чтобы придать своей грузной туше подобающий сану величественный вид, но предательский похмельный тремор в коленях и тяжесть доспехов свели маневр к нелепому подергиванию брюхом.

— Здравствуй, радость моя ядовитая, — прохрипел рыцарь, судорожно втягивая впалые щеки под седой щетиной. — Я смотрю, годы тебя не меняют: яд все так же через край плещет, хоть в склянки закатывай да на ярмарке вместо крысиного мора продавай. Ни морщинки лишней, только желчи прибавилось на пару ведер.

— А ты надеялся, что я от тоски по твоему пьяному храпу засохну, чучело огородное? — зло усмехнулась Матильда, хищно блеснув идеально белыми зубами. — Заваливайся в избу, раз уж не сдох по дороге и телегу в овраге не утопил. Вытирай лапти о порог и не вздумай к ковру приближаться, от тебя на пять миль казармой и лошадиным несварением смердит!

Она резко крутанулась на каблуках и скрылась в темном проеме двери, оставив за собой густой шлейф из ароматов чабреца, паленой полыни и концентрированной семейной ненависти.

Брандон тяжело вздохнул, перекрестился кукишем на мутное сиреневое небо и потащился вверх по ступенькам навстречу своей персональной преисподней.

Внутри ведьмовской избы стояла атмосфера образцового филиала преисподней, где генеральную уборку в последний раз проводили во времена Первых Хранителей.

Под закопченным потолком, раскачиваясь на сквозняке, гирляндами висели мумифицированные мыши, пучки ядовитого багульника, сушеные жабьи лапки и пузатые связки червивых мухоморов. В центре горницы в пузатом чугунном котле с утробным клокотанием бурлило темно-зеленое варево. Из недр посудины то и дело с влажным чавканьем всплывали осклизлые хвосты саламандр, облепленные пареным чесноком, наполняя помещение запахом паленой шерсти, серного купороса и скисшей капусты.

Брандон, тяжело волоча облепленные тиной ботфорты, ввалился в избу, едва не высадив широким наплечником дверной косяк. Стараясь не наступать на расстеленный на полу ковер из волчьих шкур, он со всего размаха рухнул на дубовую лавку.

Лавка под напором рыцарского зада и проржавевших лат жалобно взвизгнула, просела, выплюнув облако трухи, и угрожающе раскололась по центральному волокну.

— Осторожнее, мешок с требухой! — взвизгнула от очага Матильда, резко разворачиваясь. — Ты мне последнюю приличную мебель в избе доламываешь! Это тебе не орденские табуретки в придорожных притонах на щепки крушить!

— Не зуди под руку, кикимора лесная! — просипел паладин, со скрежетом стаскивая помятый шлем и с наслаждением скребя засаленный затылок. — Растудыть твою дивизию, я сюда не на смотрины приперся и не твой антиквариат полировать! Печать древняя трещит по всем швам! Бесы уже по замку стадами скачут, ковры пометом оскверняют и опохмел мой целебный в пыль разносят! Конец света на пороге, Мотя! Гони Око Бездны, пока демоны нам обоим кишки на забор не намотали!

Матильда замерла. Ее длинные черные ногти со скрежетом впились в медную ручку половника. В ее угольно-черных глазах полыхнуло такое бешеное пламя, рядом с которым адские легионы показались бы ясельной группой при приходской школе.

— Око Бездны тебе?! — взревела ведьма так, что на стропилах с испуганным писком забились летучие мыши. — Артефакт захотел, боров немытый?!

Не тратя времени на дипломатию, Матильда сгребла с полки тяжелую глиняную плошку с засохшей горчицей и швырнула ее через всю комнату.

Посудина со звонким колокольным гулом разлетелась вдребезги аккурат о лобную пластину шлема, который Брандон едва успел выставить перед носом. Осколки дождем осыпали кирасу.

— Ах ты ж гарпия ощипанная! — взревел рыцарь, вскакивая на ноги так, что затрещали половицы.

Следом за плошкой в рыцаря полетел целый кухонный арсенал: тяжелый деревянный пестик со свистом срикошетил от наплечника, керамическая кружка в пыль разнеслась о нагрудник, а трехлитровая банка с сушеными жабами с глухим стуком угодила паладину прямо в живот!

— Десять лет! — орала ведьма, метая в него расписные деревянные ложки, как метательные ножи. — Десять долбаных лет ни слуху ни духу, ни единого медяка алиментов за мои загубленные лучшие годы! Я тут на сыром торфе в одиночку кукую, жабьи потроха на зиму мариную, пока ты в Карн-Горе можжевеловку бочками глушишь! И как только прижало - сразу приполз: «Мотя, дай, Мотя, спаси»?! Где фамильное серебро, ирод?! Где сервиз дедовский на двенадцать персон?! Где мой фамильный кинжал?!

— Да подавись ты своим серебром! — загрохотал Брандон, закрываясь локтями от града летящих склянок. — Кинжал пошел на стратегические нужды гарнизона! Жрать нечего было, понятно тебе, змея подколодная?! Крысы в замке строем ходили и повестки от гномов мне под подушку подкладывали! Я мир спасаю, а ты за три ржавые ложки удавиться готова!

— Ты мой кинжал у Дяди Мойши за три жбана тухлого пойла заложил, защитничек! — не унималась Матильда, заходя на второй круг вокруг стола.