Проработать родителей? Триумф гадкого утёнка 2.0

Это куда более естественно и психологически понятно, чем психоаналитическая трактовка, предполагающая, что каждый мальчик жаждет убить отца, видя в нём секс-конкурента.

Фрейд допустил роковую ошибку. Первая её часть совершенно очевидна – мы не одна только сексуальность, и наши отношения с родителями не сексуальны по своей сути. Они для нас – планета, которая произвела нас на свет и дала возможность жить. Их значение в нашей жизни столь велико, что понять его в рамках одной только сексуальности, пусть и безмерно расширенной, невозможно.

Но есть у этой ошибки и вторая часть. Фрейд превратил историю отношений ребёнка с родителями в умозрительную метафизическую теорию, а наши родители – это реальные люди, которые воспитывали нас в реальном мире и для реального мира. Причём они делали это и тогда, когда специально в этом усердствовали, и особенно тогда, когда совсем об этом не догадывались.

Во взрослом застрял именно ребёнок, вечный ребёнок, нечто всё ещё становящееся, никогда не завершающееся, нуждающееся в постоянном уходе, внимании и воспитании. Это часть человеческой личности, которая хотела бы развиться в целостность. Однако человек нашего времени далёк от этой целостности, как небо от земли.

Карл Густав Юнг

В природе на период взросления любого малыша уходят считаные месяцы, лишь у нескольких видов животных – несколько лет. А потом юный зверь свободен – он отправляется на все четыре стороны и сам вершит свою судьбу. Он становится независимым от своих родителей и ничем более с ними не связан.

В случае же человека ситуация принципиально иная! Мы зависим от наших родителей буквально биологически аж до 14–16 лет, ну а социально – ещё многие десятилетия сверх этого.

• Причём чем успешнее наши родители в социальном плане, тем, как правило, дольше длится эта зависимость. Кому-то приходится десятилетиями дожидаться наследства, кто-то годами нуждается в поддержке – профессия, карьера и т. п.

• Впрочем, и в семьях с низким уровнем достатка ситуация ничем не лучше, если человек, не имея своей жилплощади, вынужден жить со своими родителями, следуя их правилам, или, например, нуждается в том, чтобы они сидели с его малолетними детьми.

Но даже если нет и всего этого, психологическая зависимость от родителей всё равно продолжается всю нашу сознательную жизнь. Зависимость же – всегда отвратительна. В ней самой по себе нет, наверное, ничего особенного или страшного. Ну зависимость – и что с того? Однако она неизменно рождает в людях две патологические тенденции:

• или, с одной стороны, искушение пользоваться зависимым положением того, кто находится у тебя в зависимости;

• или, с другой, стремление манипулировать тем, от кого ты находишься в зависимости.

К сожалению, это вполне естественно, таково правило зависимости. Вот и получается, что эти столь важные для нас отношения превращаются в состязание, в перетягивание каната. И сначала побеждают те, кто сильнее, – родители, а потом те, у кого больше времени, – дети. Впрочем, и те и другие неизменно оказываются в проигрыше.

Если бы наши родители понимали, что эта зависимость обоюдна, то, быть может, жизнь их детей, то есть нас с вами, сложилась бы как-то иначе. Но для этого они должны видеть в нас партнёров, а не просто «отпрысков». Мы же, к сожалению, слишком поздно становимся партнёрами, и нас в качестве партнёров нужно ещё воспитать…

Порочный круг, из которого, кажется, совершенно невозможно выбраться. Впрочем, не будем торопиться с выводами, ведь мы ещё толком ничего не выяснили.

Проблема отношений родителей и детей значительно объёмнее и серьёзнее, чем может показаться на первый взгляд.

Сейчас мы от главы к главе будем исследовать этот вопрос, а именно:

• мы увидим, сколь много нам недодали наши родители;

• узнаем, чего мы от них так безуспешно ждали и что вместо этого получили;

• нам станет ясно, какие свои проблемы родители решают за наш – детский – счёт;

• поймём, почему испытываем амбивалентные чувства к своим родителям – любим и ненавидим, уважаем и презираем, нуждаемся и отталкиваем их помощь.

Право, всё это имеет свои объяснения, и до тех пор, пока мы их не найдём, мы вряд ли сможем чувствовать себя по-настоящему счастливыми людьми.

С момента своего рождения мы зависим от своих родителей, но дальше, по мере нашего взросления, это начинает нас тяготить, и мы пытаемся вырваться. В какой-то момент нам даже начинает казаться, что мы высвободились.

Но это иллюзия, потому что сама эта попытка, само это желание обрести психологическую свободу свидетельствуют, что мы зависимы.

Весь фокус в том, что наша зависимость от родителей не объективного, а субъективного свой ства. И даже круглый сирота порой в неменьшей, а то и в большей степени зависит от своих родителей, которых он, возможно, даже не помнит.

Случай из психотерапевтической практики: «Идеальный отец»

Максим обратился ко мне, когда ему было 37 лет – жалобы в целом типичные: на хроническую неудовлетворённость жизнью, постоянную усталость, чувство, что не получается достичь желаемого. Внешне всё выглядело благополучно: собственный бизнес в IT, отличная квартира, регулярные путешествия. Но вот внутри – пустота и ощущение, что он «не там и не то».

Родители Максима – обычные советские инженеры. Отец – молчаливый, вечно уставший человек, который постоянно в работе, а дома, когда была возможность, погружался в телевизор. Мать – заботливая, но тревожная, постоянно переживающая о будущем. «Они хорошие люди, – говорил Максим, – просто… никакие. Я их люблю, но у них совсем своя жизнь».

В 25 лет Максим попал на первый бизнес-тренинг. Харизматичный спикер говорил о безграничных возможностях, о том, как важно «выйти из зоны комфорта» и «думать как миллионер». Максим был очарован. Наконец-то кто-то говорил с ним как с человеком, способным на большее! Он купил VIP-пакет, получил личную консультацию, где тренер сказал: «Я вижу в тебе потенциал. Ты можешь гораздо больше!»

Следующие 12 лет превратились в бесконечную гонку. Максим сменил десятки коучей, бизнес-менторов, психологов. Каждый новый «гуру» обещал то, чего не дал предыдущий. Один учил жёсткости в бизнесе, другой – эмпатии и soft skills, третий – духовности и поиску предназначения. Максим платил десятки тысяч долларов за марафоны, мастермайнды, личные сессии.

Параллельно и в личной жизни происходило что-то подобное. Каждая новая девушка в первые месяцы казалась «той самой»: понимала его как никто, верила в него, вдохновляла.

Но через год-полтора магия исчезала. Оказывалось, что она «недотягивает», «не развивается», «тянет вниз». И Максим уходил в поисках новой музы – женщины, которая будет понимать его амбиции.

«Знаете, что меня бесит больше всего? – говорил он на одной из сессий. – Я как будто всё время ищу что-то. Но что именно? Или мне только кажется… Вроде бы нужен наставник, который поможет и направит. Но я уже столько всего этого прошёл, что злюсь, как только мне начинают что-то советовать. Пытаюсь найти женщину, которая будет меня поддерживать. Но когда поддерживает – кажется, что она слабая и я ей не интересен по-настоящему, потому что ей просто меня не понять…»

Прорыв случился, когда Максим, бесконечно, по кругу пересказывая мне свои бизнес-стратегии и планов громадьё, коснулся вопроса, который с самой первой встречи буквально висел в воздухе. И да, это были отношения с отцом. Сначала Максим совершенно не считал эту тему значимой и действительно, на сознательном уровне, не видел в этом никакого смысла. Ему уже всё-таки «под сорок», а когда говорили с отцом о чём-то по-настоящему важном – и не вспомнишь.

С детства Максим чувствовал, что отцу не до него – ни доброго слова, ни поддержки в начинаниях, ни даже простого человеческого участия. Скорее наоборот: отец вёл себя так, словно совершенно не верил в сына и даже, как казалось Максиму, не интересовался: мол, учись – это главное. И всё. Так что не удивительно, что Максим, как он выразился, «закрыл для себя этот вопрос».

Отец и в самом деле всегда был немногословен, не особо эмоционален. Но, как оказалось, всё тут было не так очевидно, как могло показаться. Отец Максима рос сиротой. Сначала его приютили родственники, но потом по материальным причинам отправили мальчика в детский дом.

Так что выражать чувства – это точно был не его конёк.

Но зато он рано стал работать, в институт смог поступить только через несколько лет после армии – на вечернюю форму обучения, чтобы одновременно работать и ночами учиться.

В общем, единственный способ, которым отец Максима умел проявлять любовь, – это работать по 12 часов, чтобы у семьи было всё необходимое. Он-то уж точно знал, насколько это важно. Но что из всего этого способен понять ребёнок?

Ребёнок, который смотрит на мир широко открытыми глазами и всегда – только из себя самого. С этой позиции, конечно, взрослый не способен понять ребёнка, а потому малышу остаётся только обижаться, тешить себя надеждой и снова глотать слёзы разочарования.

Фактически у Максима, конечно, был отец. Однако у него не было того отца, которого бы он внутренне считал бы отцом. Отец – это же для нашего подсознания не биологическая связь, как с мамой, и не какой-то формальный статус. Отцами отцы становятся, и это долгий, зачастую непростой путь.

Да, в каких-то семьях всё складывается удачно, но вот есть и такие: личные травмы отца, которые он даже, наверное, не осознавал, наложились на ожидания сына, который ни их, ни тем более их последствий понять не мог.

В результате Максим так и застрял в бесконечном ожидании – должен появиться кто-то, кто будет им гордиться, но не «снизу», не из подчинённой, так сказать, позиции, а сверху – как Господь Бог. И этот образ не случаен – чем более успешным становится человек, тем сложнее ему найти авторитет. Стать авторитетом для ребёнка – дело нехитрое, а вот взрослому человеку найти авторитетную фигуру – когда ты и сам уже «круче тучи», – задача почти невыполнимая.

И тут, на удивление, Максиму пригодилось, наконец, его обучение на бесконечных программах «личностной эффективности». После того как мы обсудили с ним, какая у его отца была жизнь и как её обстоятельства могли отразиться на его восприятии жизни, его способности к эмоциональной близости, он – в 37 лет – осознал, что вообще-то у поведения родителей могут быть причины, о которых он никогда прежде не думал.

Так что Максим проявил инициативу и организовал совместный отдых с родителями – повёз их в кемпинг с рыбалкой. И во время всей поездки был чу́ток к отцу. Сначала, впрочем, отец вёл себя как обычно, и Максим уже было решил, что затея не имеет особого смысла.

Но на следующий день, когда они утром выплыли на лодке на середину озера и рыбачили, сын расспросил отца, быть может, впервые за столько лет, про его детство. В результате они проговорили в этой лодке, как показалось Максиму, дольше, чем за всю жизнь.

Когда совместный уик-энд закончился и Максим отвёз родителей домой, отец, прощаясь, обнял его и тихо сказал: «Сынок, ты только береги себя». Максим машинально ответил: «И ты себя, пап…»

Он спустился из родительской квартиры в машину и впервые за многие годы разрыдался. Плакал и не мог остановиться – вся боль выходила из него, как из решившей вдруг очиститься раны.

«Поиск Отца» в цифровую эпоху

Отец – это метафора.

Жак Лакан

История Максима кажется вроде бы и простой, и одновременно такой трагичной. Два, в сущности, очень хороших человека были рядом почти 40 лет, но так и не встретились. Без вины виноватые, каждый играл свою роль и, надо признать, не худшим образом.

Но в остатке – копилось отчуждение и чувство одиночества, а со стороны сына – ещё и неустранимая тоска по чему-то, чему он сам даже не мог найти слов.

Максим находится в бесконечных «поисках Отца», даже не подозревая об этом. А теперь откройте свою социальную сеть – можете прямо сейчас – и полистайте. Вы увидите бизнес-коуча с идеальной улыбкой и историей успеха, девушку-астролога, которая знает про эту жизнь «всё», брутального спортсмена, который научит быть «сильным и мужественным»…

Бьюсь об заклад, что и они тоже, даже улыбаясь вам и демонстрируя абсолютную уверенность в себе, находятся в «поисках Отца». И это на самом деле какая-то дурная, абсурдистская перспектива: мы смотрим на них в подсознательном «поиске Отца», а они демонстрируют себя, но даже не для нас, а чтобы «потерявшийся Отец» наконец нашёлся – заметил их и похвалил.

Присмотритесь к комментариям под постами популярных коучей и менторов: «Благодаря вам я наконец поверила в себя!», «Вы дали мне то, чего не дали родители!» И это не метафоры, а буквальное описание того, что происходит.

Подписчики ищут не информацию, не действительное знание, а приобщение к авторитетной фигуре. А если ещё эта «фигура» и скажет что-то наподобие «Ты супер!», «У тебя всё получится!», «Я в тебя верю!» – то, что должен был сказать отец, но не сказал, – это вообще дофаминовый экстаз.

Сорокалетний мужчина листает приложение для знакомств – свайп влево, свайп вправо. Он ищет не просто партнёршу – он ищет женщину, которая будет любить его безусловно (как мама), восхищаться им (как мама), но при этом быть страстной любовницей (уже не как мама). Миссия невыполнима. Но он продолжает искать.

И знаете, что самое грустное? Мы все это делаем.

• Кто-то подписывается на десятки коучей, собирая их мудрые цитаты как когда-то собирал свою детскую коллекцию кукол или роботов.

• Кто-то меняет психологов как перчатки: «Этот меня не понимает, но, может быть, следующий поймёт?»

• Кто-то годами ходит на тренинги личностного роста, каждый раз надеясь, что вот этот – точно последний и после него жизнь наладится.

А кто-то – и таких очень много – проецирует родительские ожидания на партнёров.

• «Почему ты меня не поддерживаешь?» – кричит жена мужу. Но она кричит не на него. Она кричит на отца, который не поддержал её детскую мечту стать художницей или моделью.

• «Ты меня не ценишь!» – обижается муж на жену. Но обижается он не на неё, а на мать, которая ценила только его правильное поведение или школьные достижения, а не его самого.

Проблема не в том, что мы ищем поддержку, признание, любовь, ведь это нормальные человеческие потребности. Проблема в том, что мы ищем «волшебного родителя», который одним своим появлением залечит все старые раны.

Но таких родителей не существует. Коуч не станет нашим идеальным папой, и девушка из приложения не будет любить нас той безусловной любовью, которую мы недополучили в детстве. Да и очередной психолог не сможет утолить десятилетия эмоционального голода.

Мы ищем под фонарём – ведь это так естественно, под ним же светло! Но проблема даже не в том, что потерянное надо искать там, где случилась потеря, а в том, что мы ищем не то, что нам на самом деле нужно.

Замечали ли вы за собой или своими знакомыми стремление найти «идеального» наставника, партнёра или даже медийную фигуру, которая, как кажется, даст все ответы и решит все проблемы? Как это может быть связано с неудовлетворёнными детскими потребностями в родительской фигуре?

Они просто хотят выжить

Дети имеют право быть счастливыми.

Анна Фрейд

Рассказать о беде ребёнка, о том, с какими трудностями он сталкивается, какие травмы переживает и какой след они оставляют в его душе, за один присест категорически невозможно. Такое повествование не может быть и цельным – начинающимся в одной точке и заканчивающимся в другой.

И проблема даже не в том, что вопрос сложен, а в том, что мы с вами слишком сложно устроены. В своих книгах и лекциях я часто рассказываю об инстинкте самосохранения человека и о его роли в нашей жизни[3]. Можно сколь угодно долго спорить о том, от кого мы произошли, но поверьте, всё это не будет иметь к нашей психологии ровным счётом никакого отношения.

Даже если мы произошли от залётных марсиан, в основе нашей психологии, как ни крути, лежит инстинкт самосохранения, причём специфический – человеческий. В чём его особенность? Так сразу и не ответишь, ведь он один, но о трёх головах.

• Первый и самый важный для каждого из нас в отдельности – это инстинкт личного выживания. Если нас бросить в полном одиночестве посреди пустыни или бескрайнего леса, мы, скорее всего, забудем обо всём на свете – о правилах приличия, амбициях, социальном положении, сексе. Буквально обо всём.

Мы будем пытаться выжить, причём всеми силами и средствами – сражаться с опасностями и исследовать любую возможность, которая способна помочь нашему выживанию. Таковы основные функции этой первой – индивидуальной – части нашего общего, целостного инстинкта самосохранения.

• Проиллюстрировать вторую часть нашего инстинкта самосохранения чуть сложнее. Представьте себе, что вам совершенно не нужно бороться за своё выживание, что вы бессмертны и неуязвимы, и ещё представьте, что в вашей жизни вообще (то есть в принципе и абсолютно) нет секса – то есть до такой степени, что он вам ни в каком виде не нужен.

Чем вы будете в таком случае заниматься? Вы приметесь налаживать отношения с другими людьми, будете стараться повысить свой социальный статус, бороться за него. Иными словами, вам потребуется первое место в своей социальной группе. Вот поэтому-то эта часть нашего инстинкта самосохранения и называется инстинктом самосохранения группы, или, проще говоря, иерархическим инстинктом.

• С третьей частью нашего инстинкта самосохранения всё вроде бы просто – это половой инстинкт, или, по-научному, инстинкт самосохранения вида. Он, как вы понимаете, заложен в нас биологически и в каком-то смысле выше лично нас. Род должен продолжаться, вид должен множиться, а потому в какие-то моменты сексуальность берёт над нами верх, зачастую лишая нас здравого смысла.

Конечно, на уровне инстинкта – это не обычные наши мечты о детях, а сложносочинённая потребность – восхищать и восхищаться в сексуальном смысле, или, проще говоря, испытывать влечение. Всё остальное – зачатие, беременность и т. д. – природа уже сделает сама, вид продолжится, а наши гены сохранятся для будущего. Главное – вызвать в нас желание интимной близости.

Когда ребёнок только появляется на свет, в нём уже сидят все эти три части инстинкта самосохранения. Однако их активность будет проявляться в разные периоды взросления. Пока он будет расти и развиваться, соответствующие потребности – в чувстве защищённости, в социальном успехе и сексуальном влечении – будут последовательно, одна за другой заявлять о себе.

Реализация этих потребностей для ребёнка, а затем подростка – по сути, вопрос жизни и смерти. Он должен найти способ удовлетворить каждую из них, и это не какая-то прихоть, а жёсткий биологический императив. Именно сила этих инстинктов, пропущенная через наши культурные, сознательные установки – их внутренняя борьба и даже конфликт, – в итоге и создаёт то, что мы называем нашей «личностью».

Если каждая из указанных потребностей будет качественно и с толком сформирована и удовлетворена в соответствующий момент времени, на выходе (то есть годам к восемнадцати) мы получим полноценную и здоровую личность, способную противостоять жизненным невзгодам, – человека, который чувствует себя вполне счастливым и радуется жизни.

Если же этого не случится – то есть если наши потребности будут фрустрированы, ситуация окажется принципиально иной. Молодой человек (а потом – и не очень молодой) будет болезненно уязвим к разнообразным вызовам и страдать от хронической неудовлетворённости своей жизнью. Так что ни о каком счастье говорить уже и не приходится.

Мы – те, кем мы стали, пытаясь удовлетворить свои базовые потребности на этапе формирования своей личности.

• Если у нас не получится удовлетворить свою потребность в защищённости – мы будем с завидной регулярностью испытывать чувство тревоги и мучиться от ощущения незащищённости.

• Если нам не представится возможность удовлетворить свою потребность в социальном успехе, то мы будем пожизненно страдать от чувства неудовлетворённости собой и своей жизнью.

• Если же наша потребность в восхищении встретит серьёзные препятствия, то мы не сможем испытывать чувство собственной ценности.

Так или иначе всё это приведёт к подсознательному непринятию себя и чувству вины: нам не будут нравиться наши поступки, мы будем себя за них корить, мы будем чувствовать, что живём не своей жизнью.

Таковы ставки… Теперь посмотрим, как наши родители, сами того не желая, научили нас играть в эту заранее проигрышную игру.

Шаг в сторону: призраки прошлого

Воспоминания согревают изнутри, но они же могут и разорвать на части.

Харуки Мураками

На протяжении всей книги мы с вами будем говорить о том, как детство влияет на нашу психологию, внутренний мир, а также на саму нашу взрослую жизнь. Мы подробно рассмотрим истоки наших тревог, неуверенности и чувства вины, которые коренятся в наших детских переживаниях.

С психотерапевтической точки зрения это абсолютно верный и оправданный путь. Но есть один нюанс, одна «причуда памяти», без понимания которой наше путешествие к себе будет неполным, а возможно, даже ошибочным.

Почему мы не помним своего детства?

Многим из нас кажется, что мы неплохо помним своё детство. «Я помню, как отец сказал…», «Я никогда не забуду, как мама посмотрела…», «Я был таким ребёнком, который…» Эти воспоминания кажутся нам твёрдыми, как гранит, фактами нашей биографии, на которых строятся наши обиды, претензии и вся картина мира.

Проблема в том, что мы буквально не можем помнить своего детства. То, что мы считаем своими воспоминаниями, на самом деле лишь история, сочинённая уже нашим взрослым мозгом, причём относительно недавно. Да, скорее всего, это история, созданная «по мотивам» прежних событий. Но в том виде, какими мы их «помним», их никогда не было.

Звучит даже кощунственно – мол, почему кто-то попытается обесценить мою детскую боль и переживания?

Но нет, всё ровно наоборот: поняв, как наш мозг создаёт прошлое, мы получаем ключ к освобождению от власти тех «воспоминаний», которые зачастую портят нам наше настоящее.

Давайте же разберёмся в этом удивительном механизме.

Большинство из нас живёт с интуитивным ощущением, что наша память работает подобно видеокамере или жёсткому диску компьютера: что-то случилось, мы это восприняли, записали соответствующее воспоминание и положили его на полку, а при необходимости – достали и просмотрели в первозданном виде. Эта иллюзия – один из самых больших обманов нашего мозга.

Правда в том, что мозг – не архив, а скорее архитектурное бюро. Он не хранит цельные воспоминания. Он хранит лишь отдельные, эмоционально заряженные «детальки» конструктора, который я называю нейро-

Lego. Это, по сути, универсальные элементы, как краски в палитре художника, – если мозгу необходимо создать какой-то образ, то он просто берёт эти краски и всякий раз рисует новую картину.

Зрительный образ лица вашей матери, который вы помните из детства, на самом деле создан из множества отдельных чёрточек, которые вы когда-либо видели во множестве лиц – и её, и других людей. Фраза отца, которая, возможно, до сих пор звучит у вас в ушах, создаётся здесь и сейчас из близких по смыслу слов (а может быть, и не очень близких), которые теоретически могли прозвучать в тот день. И это касается абсолютно всего.

«Детальки» нашего внутреннего конструктора воспоминаний разбросаны по разным участкам коры головного мозга. А роль каталога, или поисковой системы, выполняет другая структура мозга, проходящая массивной дугой под большими полушариями, – знаменитый гиппокамп.

• Когда вам необходимо что-то «вспомнить», гиппокамп актуализирует несколько подходящих нейронов, которые затем обращаются к коре головного мозга, чтобы собрать нужные файлы-детальки. Возникает некий первичный образ, причём с учётом ваших нынешних, уже взрослых переживаний и знаний о жизни.

• Этот образ отправляется в префронтальную кору, где он интегрируется с вашими актуальными представлениями о том, как вы расцениваете те или иные жизненные ситуации, какие установки про «правильно – неправильно», «хорошо – плохо» и т. п. для вас нынешних являются «нормой жизни».

• Только после этого вы осознаёте то, что «вспомнили».

Представьте, всё выглядит буквально так: сначала вы даёте своему мозгу задачу – «Собери-ка мне историю о том, как меня обидели на семейном празднике», – после этого мозг по каким-то своим принципам пытается понять, что же вы имеете в виду, и, буквально как нейронная сеть искусственного интеллекта, собирает ответ на ваш запрос.

Где-то он угадывает и берёт «те самые» детальки ваших воспоминаний, потому что они уже не раз использовались для этих целей. Но также для полноты картины добавляет и похожие из других ситуаций. Поскольку он принципиально не хранит воспоминания целиком, ему просто необходимо заполнить пробелы домыслами, которые вы могли бы посчитать соответствующими действительности.