Чувство Родины

Андрей Коробкин

Чувство Родины

Глава 1

«Вячеслав»

Начало ноября выдалось дождливым. Я и мой университетский профессор истории Антон Михайлович Ершов неспешно прогуливались у стен Кремля в «Александровском» парке. Издали нас, наверное, можно было принять за отца и сына, но при ближайшем рассмотрении было понятно, что узами родства мы не связаны. Профессору было уже семьдесят лет. Он был высок, сухощав, лицо его было вытянуто, карие глаза, придвинутые к переносице, прикрывали очки с мощными линзами, длинные седые волосы закрывали изрезанный морщинами лоб, усы с маленькой бородкой обрамляли его рот. Я со своими сто восьмьюдесятью сантиметрами был на полголовы ниже, скуласт, смугл от использования домашнего солярия, мне нравилось быть загорелым, от этого мои голубые глаза на лице светились как звездочки, по крайней мере, так говорили мне многие девушки. Я держал над нашими головами большой черный зонт и слушал байки профессора.

– Ни одно из предсказаний футурологов, Вячеслав Бояринов, не сбылось точно в срок, но бывало, они сбывались позже, – с горькой улыбкой рассуждал он. – В мое детство и молодость в этот день на Красной площади был воинский парад.

– Антон Михайлович, сейчас этого почти никто не помнит.

– Историческая реальность меняется и память о другой жизни постепенно вытесняется, и вскоре стирается окончательно. Войска Александра Македонского за несколько лет полностью изменили сложившийся веками ход истории в Египте, Малой и Центральной Азии. За подобными примерами даже не нужно далеко углубляться в глубь веков, взять хотя бы Россию XX века. Помните, одному персонажу в «Золотом теленке» Ильфа и Петрова постоянно снился приятнейший сон: приезд государя императора в Кострому, а когда ему стало сниться нечто другое, он пришел в ужас. Так время, описанное в романе, если мне не изменяет память – 1929 год, с момента Октябрьской революции прошло двенадцать лет, гражданская война закончилась 8 лет назад. А человеку все еще снится другая реальность – 1913 год, празднование трехсотлетия дома Романовых, но она даже во снах начинает вытесняться новой. Такая коллизия обычно происходит в эпоху перемен, но в истории устоявшихся стран случается редко. Однако с Россией подобное за последний век происходило слишком часто. Вам, молодой человек, так не кажется?

– Согласен, слишком много изменений и довольно быстрых.

– Вот именно, быстрых, у меня создалось такое впечатление, что кто-то как ластиком подчищает нашу историю и не дает нашей стране стать мировым лидером. Тогда я подумал, а может быть, Уэллс был прав, и машина времени все-таки существует?

«Старик, видно, перетрудился на работе или выпил с утра», – подумал я, но вслух произнес другое.

– Ну, это вы, Антон Михайлович, хватили, в университете вы на лекциях толкуете совершенно обратное: «Закономерность исторического процесса, господа-студенты – это главный принцип истории».

– Это из методички, по-другому я лекции читать не могу, меня уволят с кафедры. А знаете, Слава, почему вы сейчас рядом со мной?

– Точно не знаю, но вы меня как-то выделяете среди студентов.

– Выделяю, так как вы на лекциях постоянно вступаете в полемику с этой методичкой. Я узнал о вас всю подноготную: где родились, когда крестились, кто родители.

– Зачем?

– Дело в том, что я хочу предложить вам отправиться в путешествие.

«Профессор явно хватил с утра водочки, – подумал я. – Потом, видно, желая поболтать на пьяную голову об истории, позвонил мне и вызвал сюда для срочного разговора, ради которого, кстати, пришлось прогулять лекции.

– На луну? – саркастически спросил я.

– Нет, на луну – это слишком просто. Историей, Вячеслав, профессионально, я стал заниматься в середине девяностых годов, а до этого работал в одном закрытом НИИ, связанным с ускорителями и элементарными частицами.

– Так, значит, вы, Антон Михайлович, физик? – видя, что профессор не в себе, я начал разговаривать с ним как с пьяным.

– Да, физик.

– А как же вы стали профессором истории?

– Очень просто, я купил диплом, а затем и кандидатскую диссертацию, докторскую, кстати, тоже. Не хотелось тратить время на подобную галиматью.

– А вы не боитесь говорить мне подобные вещи, я же могу донести и вас уберут с кафедры?

– Нет. Так как я кое-что о тебе знаю.

Он зашептал мне на ухо то, что я сам узнал совсем недавно, и мама меня уверяла, что об этом никто не знает. Мое веселое подтрунивание моментально испарилось. Мы шли мимо кремлевской стены, изредка нам встречались туристы. Профессор, очевидно, в целях конспирации перешел на «ты» и на шепот.

– Слава, я вижу, ты проникся, и я продолжу свой рассказ. После окончания физмата я по распределению попал в одно НИИ, в котором разрабатывалась тема временных парадоксов элементарных частиц. У нас была отличная засекреченная подземная лаборатория, где я трудился, не покладая рук над этой темой. Нас было всего пять человек молодых амбиционных ученых с огромным грифом секретности. Мы тогда очень много спорили, как машина времени могла бы изменить мир. Уже вовсю шла перестройка, когда мы достигли весомых результатов, и тут СССР перестал существовать. В начале 1992 года нас вызвал директор НИИ и приказал залить бетоном, а затем заложить кирпичом вход в подземный коридор, идущий от института к лаборатории. Всю документацию по нашей работе велено было перенести и складировать в лаборатории. Директор института через неделю таинственно пропал. Наше НИИ моментально расформировали, и я оказался не удел. Я никак не мог отделаться от чувства, что за мной следят. Пришлось сменить внешность, документы, отпечатки пальцев и род деятельности. Трое моих коллег по лаборатории поступили точно так же. Один мой товарищ, который замешкался и положился на авось, был найден убитым в своей квартире. Чтобы затеряться, наша четверка разъехалась по стране, и только через пять лет, когда чувство опасности прошло, мы вернулись в Москву. Мы сделали другой вход в нашу тайную лабораторию и продолжили работу над машиной времени самостоятельно. Денег нам катастрофически не хватало. Приходилось тратить время, чтобы их зарабатывать. Еще один наш сотрудник не выдержал и ушел, начав жить жизнью обычного человека. Оставшаяся тройка ученых продолжила работать, пока не достигла результатов, но на это ушли десятилетия.

– Вы смогли путешествовать во времени?

– Да, я лично переместился на десять минут назад.

– И как, сами себя там не встретили? – улыбнулся я, ко мне начала возвращаться способность шутить.

– Как ни странно, встретил, кстати, закон бабушки при перемещении действует, я сделал порез на руке моего экземпляра из прошлого, и он появился у меня будущего.

– А никакой вселенской катастрофы не произошло?

– Нет, но если изменить что-то более существенное, то кое-что в ходе истории изменится.

– А в прошлое вы явились голым?

– Абсолютно, теоретическая база, созданная фантастами и физиками теоретиками, во многом верная.

Не то чтобы я поверил сумасшедшему профессору, но во мне вдруг проснулся какой-то азарт.

– И для первого длительного путешествия во времени вы выбрали меня? А почему вы сами, Михаил Антонович, не хотите стать первооткрывателем?

– Вы прозорливый молодой человек, но выбрал я не вас, а Максима Тарасова с вашего курса. Помнишь такого?

– Помню, конечно, что мне его не помнить, взял академический отпуск неделю назад.

– Печально, но с ним мне уже не суждено больше увидеться, он умер от рака в 1991 году.

– Вы его тоже не слишком далеко отправили по временной шкале.

– Хватит ерничать, Вячеслав, человек умер, выполняя свой долг. Дело в том, что отправить человека в прошлое можно, а вернуть его никак нельзя.

– Значит, в будущее перемещаться невозможно?

– Невозможно, в этом вся и загвоздка. Наш агрегат не совершенен, к тому же, потребляет массу энергии. Вы помните, московский энергетический коллапс недельной давности? Его устроили мы, отправляя Максима в прошлое, в 1979 год. Пять мегаватт за долю секунды – вот сколько понадобилось энергии, каждое десятилетие – это целый мегаватт. Пришлось подключиться к силовому кабелю, идущему от ТЭС к подстанции. Связь с Максимом была односторонняя, он закладывал в определенное место капсулы о проделанной работе. Я получил их сразу в один день в прошлый понедельник, ушел на больничный и занимался их разбором и анализом. Вчера ездил на кладбище, постоял у его могилы. В прошлое воскресенье это был молодой, худощавый, цветущий юноша, а на надгробной плите изображен изъеденный болезнью мужчина. У него осталось две дочери, видно, ухаживают за могилой.

– Все очень печально. Но зачем все-таки нужно было это путешествие?

Я все еще колебался, верить Антону Михайловичу или нет, может быть, по нем психбольница плачет, а я с ним тут умные разговоры веду. Может, профессор новые сказки Ершова сочиняет, а Максим сейчас зависает в родном городе, где-то в Сибири.

– Ваше право, Слава, верить мне или нет, – сказал Ершов, поглядев на мою физиономию. – Но задание свое Тарасов стремился выполнить.

– Какое задание, сохранить Советский Союз?

– Дело в том, что до его отправки история последнего года СССР была другой.

– В каком смысле?

– Пока я не вскрыл капсулу, я тоже этого не знал. Представьте, Слава, кто-то отправился в прошлое и изменил ход истории. Тот, кто его отправлял, не может знать старой истории, ведь она после времени отправки изменилась. Поэтому он в первую очередь изложил ту старую историю, которая была до его вмешательства.

– И что там было не так?

Я понемногу улавливал ход мысли профессора, но все еще сомневался.

– Путча ГКЧП не было. Это Максим его организовывал, пытаясь сохранить Союз, но весной девяносто первого года почувствовал себя плохо, а первого августа скончался. Все пошло без него не так и только ускорило агонию СССР.

– В общем, жертва была напрасна.

– Точка заброса была неверной.

– Ну, как неверный, двенадцать лет до распада СССР, – произнес я, во мне вдруг проснулся истинный интерес, я забыл свое былое подтрунивание над профессором.

– Слава, мне кажется в последнее время, что как только Россия выходит на ускоренный курс развития, в ней что-нибудь случается. Историю нашей страны будто подчищают ластиком, и она становиться другой. Поедемте, Слава, ко мне, я покажу вам его записи.

Я пробыл у профессора до глубокого вечера и, уходя, дал согласие принять участие в намечавшейся экспедиции в прошлое. Записки Тарасова потрясли меня. Казалось, как мог человек, заброшенный в прошлое на пятьдесят пять лет назад, в чем мать родила, без родни, связей, документов и денег, изменить ход истории? Да он фактически ничего не мог сделать, мог только дворником или грузчиком устроиться и начать пить горькую. Максим же сумел сотворить почти невозможное – протиснуться на самый верх партийной элиты. Приблизился он к правящим кругам, правда, с другого бока. Тарасов стал одним из лучших поваров Москвы. Он начал работать кухонным рабочим в одной из закусочных, вклеив в чужой комсомольский билет свою фотографию. Карьера его развивалась стремительно: первым делом он выправил себе паспорт и диплом кулинарного техникума, затем научился классно готовить, изучив массу рецептов, и в результате этих стараний его взяли на работу в престижный ресторан. Приготовление еды, конечно, было для Максима хобби и в нашем времени, но там он стал виртуозом. В конце 80-х годов Тарасов уже стал известным шеф-поваром, его начали приглашать готовить для кремлевских приемов, а затем для личных встреч высокопоставленных лиц. Он сумел донести до многих товарищей при высоких должностях, что перестройка зашла не туда и надо бы отстранить Горбачева, как это произошло с Хрущевым.

– А может быть, это и есть неизбежность исторического процесса и ничего нельзя изменить? – спросил я, уходя от профессора, почти поверив в существование машины времени.

– Я опасаюсь, что машина есть где-то еще, уж очень хорошо у них получаются все эти революции. Даже болезнь Максима случилась очень не вовремя. Он вел здоровый образ жизни, занимался йогой, никаких предпосылок к раку крови.

– Хорошо, Антон Михайлович, я подумаю о вашем предложении.

– Только не сильно долго, ваш заброс я планирую в 1909 год.

– Почему этот год?

– Год до убийства тогдашнего премьер-министра Столыпина. Много анализировав тот период, я пришел к выводу, что только он мог не допустить вступление России в начавшуюся после Албанского кризиса в 1913 году мировую войну. Ведь именно Петр Аркадьевич сумел убедить царя не вмешиваться в 1909 году в Боснийский кризис. Ваша миссия потребует серьезной подготовки, а времени на нее всего три месяца.

– А к чему такая спешка?

– Я стал чувствовать, что за мной следят.

Простившись с Анатолием Михайловичем, я отправился домой на метро, всю дорогу неустанно думая о его предложении. Дома тоже долго не мог заснуть, взвешивая все за и против. Больше всего меня отпугивало то, что билет будет выписан в один конец, и я больше никогда не увижу маму, друзей, современные технологии. Зато я смогу лично лицезреть Российскую империю, побывать во времени, которое больше всего меня интересовало и, возможно, изменить историю.

Утром произошло то, что окончательно подвигло сделать свой выбор.

– Слава, мне нужно с тобой серьезно поговорить, – объявила мне мама.

– Ну, не сейчас, мам. Мне нужно собираться в универ.

– Я хотела поговорить вчера вечером, но ты пришел домой слишком поздно.

– Мам, я уже не маленький и могу приходить домой поздно, – пережевывая бутерброд, произнес я.

– Слава, это важно, я и так давно откладывала этот разговор, – стесняясь, сказала она.

– Говори, я слушаю, – дожевал я бутерброд и принялся за кофе.

– Я выхожу замуж, вернее, уже вышла.

– А как же мое благословение, помолвка, свадьба, в конце концов? – съязвил я.

– Он переезжает к нам сегодня вечером.

– Вот так всегда, ставим меня перед свершившимся фактом. Ему что, жить негде?

– Он ушел от жены.

– Какая обычная семейная драма. Живите, совет вам да любовь!

– Я так и знала, что тебе это не понравится.

– Да причем здесь я?! Главное, чтобы это тебе нравилось! Все хорошо, мама, не переживай, приводи своего хахаля, пускай живет.

В этот момент я решил дать согласие на предложение профессора. У мамы будет новая семья, а я буду только мешаться под ногами. Но все равно в душе жгло чувство жалости к себе. Как плохо, что билет будет только в один конец и не удастся даже посмотреть на дело рук своих.

Антон Михайлович на мое согласие отреагировал сдержанно и сообщил:

– Все, что вы можете взять с собой из нашего времени, поместится в вашей голове, – заявил он. – Поэтому немедленно за работу. Я составил для тебя, Слава, программу, что ты должны знать, список литературы, который должн изучить, также мои личные записи по тому времени. На занятия можете не ходить, отныне по официальной версии вы готовитесь к конференции по истории императорской России. Вот вам пропуск в архивы Государственной библиотеки, бывшей «Ленинской», там вы найдете документы, которых нигде более не существует. В интернете много шлака, но есть фотографии и краткие биографии политических деятелей, военных и полицейских чинов, революционеров, надо будет их знать. Раз в неделю – контрольные проверки. В конце подготовки будет экзамен, но я надеюсь на вашу отличную память.

Началась моя гонка за историческими знаниями. Память в последнее время людям заменили смартфоны, из которых за секунду можно получить ответ на любой вопрос, но все было слишком поверхностно. В библиотеках сохранились неоцифрованные издания. Вот над ними мне и пришлось корпеть, их не выдавали на руки и не давали фотографировать. Мне в этой безумной гонке сильно помогало то, что я довольно много знал об этом времени до этого. Но знать в лицо всех генералов и адмиралов, министров, депутатов государственной думы, а также членов царской фамилии было слишком даже для моей хорошей памяти. Дома я изучал записи самого Антона Михайловича, они были написаны от руки в общих тетрадях. Профессор не доверял электронным носителям, информацию на которых даже после форматирования можно было восстановить. Тетради же при малейшей угрозе необходимо было сжечь. В записках Антон Михайлович рассказывал обо всех поворотных точках последнего десятилетия царской власти. Он анализировал, делал выводы и давал прогнозы, если бы ход истории пошел иначе и к чему бы это привело.

Дома меня никто сильно не напрягал. Мама лишь спросила, почему я не хожу на лекции. На что я дал стандартный ответ о предстоящей конференции. Ее новый муж оказался скучным лысым мужичком сорока лет, который в мою жизнь не лез, а лишь здоровался по утрам. Мама пыталась как-то сблизить нас, но я уходил в свою комнату от ее порывов. Она чувствовала, что я отдаляюсь, но ничего не могла поделать.

В читальном зале Государственной библиотеки я стал замечать одну и ту же девушку, которая, не отрываясь, сидела над подшивками старых газет. У нее была стройная фигура, задумчивое лицо, обрамленное соломенными волосами, вздернутый нос и пухлые розовые губы. В общем для меня она была прекрасна. Мне показалось странным, что такая красивая девушка может так много времени проводить в библиотеке. Проходя мимо, я подсмотрел, что газеты относятся к периоду начала двадцатого века. Я попробовал с ней познакомиться. Но на мой невинный вопрос, что она делает вечером, девушка одарила меня взглядом голубых глаз, полных надменного презрения и ничего не ответила.

Дни летели за днями, раз в неделю я встречался с Антоном Михайловичем и рассказывал все, что успел выучить. Профессор был пристрастен, въедлив, задавал кучу дополнительных вопросов. Разъяснял все неправильно истолкованные события, причины и их следствия. Во время этих бесед история последних лет Российской империи из разрозненных дат, цифр, фактов и вымыслов сплеталась в моем сознании в единый клубок, смотанный из множества ниток разных цветов: тонких и толстых, длинных и коротких, связанных вместе и нет. По теории Антона Михайловича выходило, что виной всех невзгод России стала Первая мировая война, и нужно приложить все усилия, для того чтобы ее избежать. Для этого мне надлежало, попав в то время, предпринять максимальные усилия для воздействия на правящую элиту и лично на императора, по предотвращению кризиса 1913 года, приведшего к началу мировой войны.

– Антон Михайлович, а война может произойти на год или на два позже? – спросил я своего учителя на одном из занятий. – Британия тогда могла справиться с главным конкурентом Германией уже только военным путем.

– Да, война будет обязательно, но пускай она будет между Германией и Британией или их союзами. России нужно оставаться в стороне, как Северо-Американским Соединенным Штатам, – обозвал США профессор старорежимным названием.

– Но как не вмешиваться? США за океаном, а мы здесь в центре Европейских событий. Россия, поддерживая Сербию, фактически и спровоцировала конфликт.

– Вот поэтому нужно попытаться убедить императора отказаться от идеи пан-славянства. Независимость Болгарии, Сербии и Черногории ничего не дали России, а повлекли лишь ненужную трату ресурсов. Оставаясь в составе Османской империи, они действовали на нее как деструктивный фактор.

– Я с вами не согласен, Антон Михайлович, Российская империя расширялась на запад только за счет идеи поддержки православия и славянских этносов.

– Эти идеи уже исчерпали себя, историческое расширение империи закончилось.

– Но когда расширение империи заканчивается, следует крах! – воскликнул я в пылу спора.

– Нет, перед крахом следует длительный период благоденствия.

– Годы с 1881 по 1904, чем не эпоха благоденствия – ни войн, ни внутренних потрясений.

– Слишком маленький отрезок времени, слишком маленький.

– Но время, как известно, с ростом технического прогресса ускоряется. Две тысячи лет назад Римской империи было отмерено триста более-менее благополучных лет, а сто лет назад хватило и двадцати.

– Ты не прав, Британской империи уже в Новое время до распада досталось триста лет.

– Вы преувеличиваете, Антон Михайлович, в этот отрезок включаются Наполеоновские войны, Первая мировая война и Вторая.

– Великобритания не вела их на своей территории.

– Это обычный разговор историков, если бы да кабы во рту выросли грибы, – выйдя из себя, сказал я. – Историю нельзя переписать заново.

– А мы должны это попробовать.

– В Российской империи было мало грамотных политиков, умеющих просчитывать на несколько ходов вперед, взвешивать все риски, а если они и были, то их или убивали, или же эти люди сами скоропостижно умирали.

– Вот в этом и есть большая загадка, у меня есть подозрение, что я не один такой умный. Может быть, что кто-то из англосаксов тоже сделал подобное изобретение и подчищает прошлое в свою пользу, и тебе, Слава, надо быть готовым к встрече с ним. Я много думал над этим, уж очень сильные повороты в истории у нашей страны. Одно меня успокаивает, что соперник не может быть слишком силен, он ведь тоже не может протащить в прошлое современные приборы и технику, возвращаться и делать доклады о проделанной работе.

– Это верно, но что, если это все делается на государственном уровне, а не самодеятельность, как у нас? Все может быть даже очень непросто.

– И над этим я размышлял. Забросить несколько человек на временной отрезок в сотню лет – это очень много энергии.

– Но зато какие дивиденды это может принести в будущем. Можно и специально построить атомную станцию под подобный проект.

Профессор задумался над моими словами и тихо изрек:

– Кто знает, кто знает, может быть и так.

«Если в прошлом на меня выйдут вражеские засланцы, – думал я, дома лежа в кровати. – Там уже знание исторических фактов не поможет. У меня есть, правда, коричневый пояс по дзюдо. Надо еще обязательно сходить в тир и пострелять из пистолета, хотя лучше было бы из револьвера системы «Наган». Но где сейчас достанешь такой раритет?»

Назначенный Михаилом Антоновичем срок перемещения неумолимо надвигался, но было еще около месяца до обозначенной даты, когда он прислал сообщение, что завтра экзамен.

Профессор Ершов открыл мне дверь с плохо скрываемой улыбочкой на лице.

– Как подготовились?

– Не знаю, наверное, слабо. Но отбытие состоится же не скоро?

– Завтра, – коротко ответил профессор. – Я чувствую, что мне плотно сели на хвост. Ничего, если вы впитали хотя бы тридцать процентов информации – это уже хорошо. В остальном сориентируетесь на месте. У меня для вас, Вячеслав, сюрприз.

Профессор открыл дверь на кухню, и я увидел девушку, которую часто видел в Государственной библиотеке.

– Познакомьтесь, – сказал профессор, улыбаясь. – Это Вячеслав, а это Юлия. Вам суждено совершить путешествие во времени вместе. Извините, что я скрывал этот факт от вас, но на это были свои причины, конспирация, конспирация и еще раз конспирация, как возможно говорил В. И. Ленин. Вы оба должны запомнить, что, несмотря ни на что, нужно помогать друг другу. Жаль, что ваше знакомство не произошло раньше, во всем нужно винить мою осмотрительность.

Я заинтересованно взирал на прекрасное создание, она напротив смотрела на меня как на пустое место.

Глава 2

«Юлия»

Кажется,