Загадка Лавандовой Библиотеки

Всё было на месте. Всё помнило прикосновения сотен рук, сотен читателей, которые приходили сюда за мечтой, за знанием, за утешением.

– Мяу.

Анна подпрыгнула, обернулась. На спинке дивана сидел огромный рыжий кот. Янтарные глаза внимательно изучали незваную гостью. Шерсть пушистая, ухоженная – видимо, Галя и Люда правда приходили заботиться. Хвост нервно подёргивался.

– Барсик? – осторожно спросила Анна, делая шаг ближе.

– Мр-р-р-яу, – недовольно подтвердил кот, и в этом звуке читалось: «А ты кто такая?»

– Понимаю. Ты скучаешь по ней – Анна медленно протянула руку, давая обнюхать. – Я Анна. Племянница Веры. Она… она просила меня о тебе позаботиться.

Барсик обнюхал пальцы, долго, тщательно. Потом подумал – Анна видела, как он обдумывает. Наконец кот неожиданно ткнулся головой в её ладонь, требовательно.

Анна осторожно почесала за ухом. Мех был невероятно мягким. Барсик прищурился, и через секунду комнату наполнило урчание – громкое, как мотор трактора.

– Спасибо, что принял меня, – тихо сказала Анна. – Обещаю, я постараюсь быть хорошей временной хозяйкой.

Барсик урчал ещё секунд тридцать, потом резко спрыгнул с дивана. Прошёлся к дальней стене, где находился отдельный стеллаж с особенно старыми книгами – те самые, дореволюционные издания, которые тётя берегла как зеницу ока. Кот уселся, глядя на Анну выжидающе.

– Что? – не поняла она.

Барсик мяукнул громче, ткнул лапой в нижнюю полку.

– Там что-то есть?

Кот издал звук, похожий на вздох – мол, как же медленно соображаешь, человек.

Анна подошла, присела на корточки. Нижняя полка была забита толстыми томами в тёмных кожаных переплётах. Дореволюционные издания, насколько она могла разобрать. Барсик сидел рядом, не сводя с неё глаз, хвост обёрнут вокруг лап.

– Ты хочешь, чтобы я посмотрела эти книги? – спросила Анна, чувствуя себя немного глупо от разговора с котом.

– Мр-р-яу! – Барсик вдруг вскочил и лапой толкнул один из томов. Книга чуть выдвинулась вперёд, наклонилась.

Анна вытащила её. «Избранные рассказы А.П. Чехова. Издание Товарищества И.Д. Сытина, Москва, 1915 год». Тяжёлая, в кожаном переплёте с золотым тиснением, пахнущая временем и старой бумагой. Она осторожно открыла первую страницу – типографская краска слегка выцвела, но текст читался отчётливо. Форзац был украшен растительным орнаментом.

Внутри, на второй странице, стоял экслибрис: «Из библиотеки Морозовых». Родовая печать.

Анна провела пальцами по тиснению. Эта книга принадлежала её семье больше ста лет.

Барсик мяукнул ещё раз, уже тише, почти довольный, и ушёл в глубь библиотеки, виляя пушистым хвостом.

– Странный ты, Барсик, – покачала головой Анна.

Она полистала книгу. Страницы пожелтевшие, но целые. Пахли ванилью – так пахнет старая бумага. Между страниц 34 и 35 – там был рассказ «Дама с собачкой» – лежала закладка. Тонкая, из плотной бумаги.

Анна вытащила её. Нет, не закладка. Фотография. Чёрно-белая, выцветшая.

На снимке – пятеро людей. Мужчины и женщины, лет тридцати-сорока, одетые по моде 1950-х. Они стоят перед белокаменной церковью. Все серьёзные, торжественные. На обороте надпись угловатым почерком: «1952 год. Пять семей. Храним обет».

Пять семей?

Анна нахмурилась, вглядываясь в лица. Слева – высокий мужчина в костюме, рядом хрупкая женщина в тёмном платье. Дальше – пожилая пара. Справа – молодая женщина с младенцем на руках.

Никого она не узнала.

Какой обет? О чём речь?

Анна перевернула фотографию обратно, изучила церковь на заднем плане. Белокаменная, с колокольней… Похоже на ту самую церковь на холме, которую теперь превратили в музей.

Она сунула фотографию обратно в книгу, отметив страницу. Потом огляделась. Что ещё хотел показать ей Барсик?

Кот сидел теперь у окна, вылизывал лапу, демонстрируя полное безразличие.

Анна поставила книгу Чехова на журнальный столик – изучит позже. Сейчас нужно осмотреться, найти кладовку с кормом для кота, проверить, всё ли в порядке с водой и электричеством.

Она прошла в подсобку за библиотекой. Небольшая комнатка с окном во двор. Стеллажи с запасами – кофе в зёрнах, салфетки, моющие средства, запасные скатерти. В углу – мешок кошачьего корма «Purina», две миски (одна для еды, одна для воды), лоток с наполнителем.

Анна насыпала корм в миску – Барсик мгновенно материализовался рядом, будто телепортировался, и принялся деловито хрустеть.

– Хотя бы один из нас доволен, – пробормотала Анна.

Она налила воды, проверила лоток – чистый, кто-то убирал недавно. Галя и Люда, наверное.

«Надо будет их поблагодарить», – подумала Анна.

Дальше – узкая лестница наверх, в мансарду. Анна поднялась, держась за деревянные перила. Наверху была жилая комната тёти Веры – небольшая, но светлая. Кровать под самым скатом крыши, старый платяной шкаф, комод, кресло-качалка у окна. На подоконнике – горшки с геранью, ещё живой. На стене – фотографии в рамках.

Анна подошла ближе. Вот тётя Вера в молодости, лет двадцати, с книгой в руках. Вот она на фоне библиотеки – вывеска ещё новая, краска яркая. Вот группа людей – книжный клуб, наверное. И вот…

Анна замерла.

Фотография Анны. Ей лет тринадцать, она сидит на крыльце библиотеки, рядом – тётя Вера. Обе улыбаются. Лето, солнце, счастье.

Анна не помнила этот снимок. Кто-то фотографировал? Или тётя попросила?

Рядом – ещё одна фотография. Анна взрослая, лет двадцать пять. Профессиональный снимок – из интервью для журнала «Мир искусства». Она стоит в своей мастерской, держит в руках старинную икону.

Тётя Вера распечатала её. Вставила в рамку. Повесила на стену.

Анна сглотнула комок в горле. Не реветь. Только не реветь сейчас.

Она вернулась вниз, в библиотеку. Села в кресло у окна – то самое, где, наверное, тётя проводила вечера. За стеклом – тихая улица, яблони в цвету, где-то вдалеке смеялись дети, играя в мяч. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в мягкий золотистый свет. Пыль в воздухе сверкала, как микроскопические звёзды.

Анна закрыла глаза. Москва казалась сейчас такой далёкой – с её пробками, дедлайнами, бешеным ритмом, звонками клиентов, требованиями, стрессом. Там она всегда куда-то спешила, всегда что-то не успевала, всегда была на грани выгорания.

Здесь время текло по-другому. Медленнее. Глубже. Тише.

Барсик, закончив трапезу, запрыгнул к ней на колени, свернулся тяжёлым тёплым клубком и заурчал. Анна погладила рыжую шерсть, чувствуя, как мурлыканье отдаётся вибрацией в ладонях.

– Ладно, тётя Вера, – тихо сказала она в пустоту библиотеки, туда, где между стеллажами плавал вечерний свет. – Ты победила. Я остаюсь. Хотя бы на месяц.

Где-то на верхней полке тихонько качнулась веточка сушёной лаванды, роняя пару сиреневых цветочков на пол. Может, сквозняк. А может… может, тётя Вера услышала.

Анна улыбнулась сквозь усталость.

За окном опускалась ночь, окрашивая небо в оттенки индиго и пурпура. Где-то вдали зажигались фонари. Волга становилась тёмной, словно растворялась в сумерках.

А библиотека наполнялась тишиной – той особенной тишиной, которая бывает только среди книг. Тишиной, полной непрочитанных историй, нерассказанных тайн и забытых секретов.

Тишиной, которая умеет ждать.

И где-то в этой тишине, в старых страницах томов на нижней полке, в запахе лаванды, в загадочной фотографии 1952 года – ждала своя история. История, которую тётя Вера хотела, чтобы Анна узнала.

Но об этом Анна узнает завтра.

Сегодня она просто сидела в кресле, гладила кота и смотрела, как сумерки медленно заполняют комнату, превращая книжные стеллажи в тёмные силуэты, в хранителей тайн.

Барсик сопел во сне. Анна положила голову на спинку кресла.

– Один месяц, – прошептала она. – Что может случиться за один месяц?

Ответа не последовало. Только мягкое урчание кота и шелест ветра в яблонях за окном.

ГЛАВА 2

Кофе, книги и знакомства

Анна проснулась от того, что что-то тяжёлое село ей на грудь и методично выдавливало воздух из лёгких.

Она открыла глаза – и уткнулась взглядом в янтарные кошачьи зрачки, расширенные до размера блюдец. Барсик сидел на ней столбом, как египетский сфинкс на своей пирамиде, и пристально смотрел прямо в душу. Его хвост мерно постукивал по одеялу – тик-так, тик-так – отсчитывая секунды до кормления.

– Который час? – хрипло спросила Анна, нащупывая телефон на тумбочке.

– Мр-р-яу, – ответил Барсик тоном человека, который уже три часа ждёт обещанного завтрака и терпение его на исходе.

Телефон показывал 8:47. И тридцать два непрочитанных сообщения. Анна застонала. В Москве к этому времени она уже час как была бы в мастерской – разбирала почту, отвечала на запросы, встречалась с первым клиентом дня. График расписан по минутам, каждое действие выверено, никаких простоев.

Здесь же тишина давила на уши непривычно. Ни гула машин за окном, ни лифта, скрипящего этажом выше, ни соседского перфоратора в семь утра. Только птицы за окном – воробьи, кажется, или синицы – весело чирикали, обсуждая свои птичьи дела. И урчание Барсика, которое постепенно становилось громче и настойчивее.

– Да-да, понял, – Анна аккуратно сдвинула кота в сторону и села на кровати. Затёкшая спина напомнила о вчерашних восьми часах за рулём. – Только дай мне прийти в себя, договорились?

Барсик спрыгнул с обиженным видом – мол, какие могут быть «договоры», когда желудок требует немедленного внимания – и отправился демонстративно ждать у двери в мансарду, время от времени оборачиваясь с укоризненным взглядом.

Анна встала, накинула кардиган поверх старой футболки, в которой спала, и спустилась по узкой скрипучей лестнице вниз. Утренний свет заливал библиотеку через высокие окна, превращая пылинки в воздухе в золотые созвездия. Запах лаванды и старых книг был таким плотным, что казалось, его можно потрогать.

Пока она насыпала Барсику корм в подсобке, её мысли возвращались к вчерашнему. К фотографии. К загадочной надписи «Пять семей. Храним обет». К тому странному ощущению, что тётя Вера оставила ей не просто наследство, а послание. Загадку, которую нужно разгадать.

«Или ты просто начиталась детективов и видишь тайны там, где их нет», – скептически заметил внутренний голос.

Барсик принялся за еду с видом критика из «Мишлен», оценивающего блюдо в трёхзвёздочном ресторане. Жевал медленно, со вкусом, периодически поглядывая на Анну – мол, в этот раз сойдёт, но в следующий раз ожидаю чего-то более изысканного.

– Привередливый, – усмехнулась Анна, наливая воду в его миску.

Пока кот доедал завтрак, она прошла в крошечную ванную на первом этаже. Душевая кабинка была настолько маленькой, что разворачиваться в ней приходилось с осторожностью, чтобы не задеть локтем стены. Зато вода была горячей, а давление – приличным. Анна стояла под струями, закрыв глаза, и впервые за много месяцев не думала о работе. Не планировала день по минутам. Не прокручивала в голове список дел.

Просто стояла и слушала, как вода стучит по плитке.

Когда она вышла, вытираясь полотенцем с запахом хозяйственного мыла, то поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз так расслаблялась по утрам. В Москве душ был функцией – быстро, эффективно, семь минут максимум, и дальше бежать. Здесь же время текло по-другому. Медленнее. Глубже.

Она переоделась в чистые джинсы и светлую льняную рубашку, которую взяла почти случайно – в Москве никогда не носила льна, слишком мнётся. Собрала волосы в низкий хвост, посмотрела на себя в зеркало. Без косметики, без строгой укладки – просто она. Странно непривычно.

Телефон завибрировал настойчиво. Анна посмотрела на экран – Марина звонила в третий раз за утро.

Нельзя откладывать. Она вышла на маленькое крыльцо с задней стороны библиотеки, где росли кусты сирени, и приняла звонок.

– Наконец-то! – голос Марины был напряжённым, усталым. – Я уже думала ехать за тобой с санитарами.

– Прости. Телефон был наверху, я в душе была.

– Ладно. – Марина выдохнула, и Анна услышала, как она прикуривает сигарету. Марина курила только в моменты сильного стресса. – Слушай, у нас катастрофа.

– Я знаю. Заказчик с иконой ушёл.

– Не только он. Ещё двое позвонили сегодня утром. Спрашивают, когда ты вернёшься, могу ли я дать гарантии по срокам. Я сказала неделю. Они сказали, что подумают. – Пауза, затяжка. – Аня, они уйдут. Я чувствую. У них есть варианты – Волковы, «Наследие», даже Петренко из Питера готов взяться.

Анна прислонилась к перилам, глядя на яблоневый сад за забором. Белые цветы осыпались под лёгким ветром, как снег. Красиво. Спокойно. Совсем не похоже на её обычное утро, когда первые полчаса после пробуждения она тушила рабочие пожары.

– Сколько мы потеряли? – спросила она.

– С иконой – триста тысяч. Если уйдут ещё двое – ещё четыреста. Итого семьсот. Это почти половина квартальной выручки.

Цифры были болезненными. Они с Мариной вкладывали в мастерскую пять лет – репутацию, связи, оборудование. «Возрождение» было их детищем, их гордостью. И вот за один день всё могло пойти под откос.

– Когда ты возвращаешься? – В голосе Марины прозвучала не просьба, а требование.

Анна сжала перила. Занозистое дерево кололо ладони.

– На месяц, – сказала она тихо.

Долгая пауза. Очень долгая.

– Что? – Голос Марины стал металлическим.

– Месяц. Это условие завещания. Я должна прожить здесь месяц и вести библиотеку, иначе наследство уходит государству.

– Библиотеку?! – Марина почти закричала. – Анна, ты реставратор, а не библиотекарь! У нас контракты! Обязательства! Клиенты! Я не могу тянуть это одна!

– Я знаю, – Анна закрыла глаза. – Поверь, я понимаю. Но выбора нет. Если я уеду раньше – теряю всё. А это здание стоит пять миллионов минимум. Плюс земля, плюс книжный фонд. Плюс…

– Плюс нам наплевать на это здание, когда мы потеряем мастерскую! – Марина явно была на грани срыва. – Ты понимаешь? Если уйдут клиенты, мы закроемся через полгода! Все эти пять лет – коту под хвост!

Анна молчала. Потому что Марина была права. Абсолютно, холодно, математически права. Рациональное решение – вернуться в Москву, плюнуть на наследство, спасти мастерскую.

Но она не могла.

Не из-за денег. Не из-за здания. А из-за того, что тётя Вера попросила. Последняя просьба человека, который любил её всю жизнь, а она в ответ звонила раз в два месяца. Который оставил ей не просто наследство, а шанс. Шанс на что – Анна пока не понимала. Но она чувствовала, что должна остаться.

– Марина, – сказала она спокойно, – давай так. Месяц. Ты делаешь первичные осмотры, фотографируешь, присылаешь мне. Я консультирую онлайн, даю рекомендации. Простые реставрации берёшь сама – ты справишься, ты уже три года со мной работаешь. Сложные – откладываем или отдаём на субподряд.

– Клиенты не будут ждать.

– Некоторые будут. Мы лучшие в этой нише. Куда они денутся?

– К Волковым, я же сказала!

– Волковы быстрые, но качество у них так себе. Помнишь икону Казанской Божией Матери, которую они испортили в прошлом году? Все помнят. Наши клиенты не пойдут к ним, если им нужна настоящая работа.

Марина выдохнула дым – Анна слышала это по телефону.

– Ладно, – сказала она устало. – Попробуем. Но если через две недели всё посыплется – ты бросаешь эту библиотеку и возвращаешься. Договорились?

– Договорились.

– И ты мне должна. Ящик французского вина.

– Два ящика, – пообещала Анна.

Они ещё двадцать минут обсуждали детали – какие заказы в работе, какие на подходе, как организовать удалённое взаимодействие. Разговор был деловым, чётким, без эмоций. Так они всегда работали – по делу, без лишних чувств.

Но когда Анна положила трубку, то почувствовала не облегчение, а странную пустоту. Марина ни разу не спросила, как она держится после смерти тёти. Не спросила, тяжело ли ей одной. Не предложила поддержку.

Только работа. Контракты. Деньги.

«Ты сама такая, – напомнил внутренний голос. – Сколько раз ты точно так же говорила с клиентами? Без личного, только дело. Вы с Мариной одинаковые».

Анна поёжилась, хотя утро было тёплым.

Барсик вышел на крыльцо, потёрся о её ногу – уже сытый, просто решил составить компанию. Анна подняла его, устроила на руках. Кот тяжёлый, тёплый, урчащий. Она уткнулась лицом в его шерсть.

– Что я здесь делаю, Барсик? – тихо спросила она.

Кот промолчал, но его мурчание было красноречивым: «Выясняй сама, человек. Я просто кот».

К половине десятого Анна успела привести себя в порядок, приготовить себе кофе (эспрессо, двойной, без сахара – как обычно) и протереть столики в кафе. Всё было готово к открытию, кроме одного – витрина для выпечки стояла пустая.

Нотариус говорил, что Маша Сорокина приносит свежую выпечку каждое утро. Но что, если она не придёт? Что, если после смерти тёти Веры их негласный контракт перестал действовать? Анна не знала телефона Маши, не знала адреса её пекарни. Она вообще ничего не знала о том, как ведётся эта библиотека.

Тревога нарастала с каждой минутой. Анна ходила из угла в угол, проверяла телефон, смотрела в окно. Девять пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. Без двух десять.

Что, если никто не придёт? Что, если жители Цветочного не хотят, чтобы чужая москвичка вела их любимую библиотеку?

В боковую дверь – ту, что вела с улицы прямо в подсобку – постучали. Три коротких стука, потом пауза, потом ещё два. Какой-то особенный стук, видимо, опознавательный.

Анна кинулась открывать.

На пороге стояла девушка с огромной плетёной корзиной в руках. Корзина была накрыта льняным полотенцем в красно-белую клетку, из-под которого вырывался запах – такой запах, что у Анны мгновенно потекли слюнки. Свежее тесто, корица, карамель, ваниль, топлёное масло – целая симфония ароматов.

Сама девушка была такой же яркой, как её выпечка. Жёлтый сарафан в цветочек, белая футболка с вышивкой, рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, из которого во все стороны торчали непослушные завитки. Лицо круглое, веснушчатое, губы накрашены ягодно-розовой помадой. А улыбка – широкая, открытая, искренняя – на всё лицо.

– О! – выдохнула она, и глаза её – зелёные, цвета молодой травы – засветились. – Вы Анна! Я Маша! Господи, как я рада, что вы наконец приехали!

Она протиснулась внутрь вместе с корзиной, поставила её на стол и обняла Анну – крепко, тепло, по-родственному, всем телом. Пахло от неё мёдом, корицей и чем-то ещё – может, ванилью, а может, счастьем, если бы оно имело запах.

Анна застыла. Она совершенно не была готова к такому проявлению чувств от незнакомого человека. В Москве даже друзья не обнимались при встрече – максимум лёгкое прикосновение щеками. Здесь же эта рыжая девушка обнимала её так, будто они не виделись двадцать лет, хотя встретились впервые в жизни.

– Я… здравствуйте, – выдавила Анна, неловко похлопывая девушку по спине.

Маша отстранилась, и Анна увидела, что её глаза блестят от слёз.

– Простите, я просто… – девушка смахнула слезу, рассмеялась сквозь всхлип. – Вера Павловна столько о вас рассказывала! Показывала фотографии, читала ваши статьи вслух, гордилась каждым вашим успехом. Я чувствую, будто знаю вас сто лет. И так рада, что библиотека не закроется!

Анна стояла, не зная, что ответить. Радость этой Маши казалась чрезмерной – слишком яркой, слишком открытой. Анна не привыкла к таким эмоциям. В её мире люди держали лица, контролировали чувства, не выплёскивали их на первого встречного.

Но Маша, похоже, жила по другим правилам.

– Спасибо, что ухаживали за библиотекой после… – начала Анна, но Маша уже разворачивала полотенце с корзины.

– Да что вы, это было само собой разумеющимся! – Она начала доставать выпечку, раскладывая на столе. – Я же не могла бросить это место! Вера Павловна была… – голос дрогнул, сломался на полуслове, – была для меня как мама.

Она остановилась, отвернулась, вытерла глаза ладонью. Анна видела, как дрожат её плечи.

– Извините, – тихо сказала Маша, всё ещё не поворачиваясь. – Я думала, что уже справилась. Но когда прихожу сюда… всё напоминает о ней. Каждая полка, каждая чашка.

Анна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Эта девушка правда любила тётю. Не просто уважала, не просто дружила – любила, как родного человека. А Анна, родная племянница, звонила раз в два месяца, между делом, на бегу.

– Когда я приехала в Цветочное четыре года назад, я никого не знала, – продолжала Маша, снова разворачиваясь к Анне. Глаза красные, но улыбка уже возвращается. – Сбежала из Воронежа после развода. Сняла маленькую квартирку, открыла пекарню на последние деньги. И в первую же неделю пришла сюда – в библиотеку. Просто посидеть, почитать, спрятаться от мира.

Она взяла пирожок из корзины, покрутила в руках.

– Вера Павловна сразу поняла, что со мной что-то не так. Принесла чай, села рядом, спросила: «Хочешь поговорить?» И я… я разревелась. Рассказала всё – про мужа, который ушёл к другой, про долги, про страх, что не справлюсь одна. А она выслушала, не перебивая. Потом сказала: «Ты справишься. Потому что ты сильная. Просто ещё не знаешь об этом».

Маша улыбнулась – светло, тепло.

– Она помогла мне со всем. Познакомила с людьми, посоветовала поставщиков, даже заказала рекламу в местной газете. А потом предложила: «Давай работать вместе. Ты печёшь, я продаю». И мы стали командой.

Анна слушала, и внутри росло странное чувство – не зависть, нет, но что-то похожее. Эта чужая девушка была рядом с тётей Верой последние четыре года. Пила с ней чай, разговаривала, смеялась. А Анна… Анна была далеко, в своей Москве, в своих делах.

– Вера Павловна часто говорила о вас, – тихо сказала Маша, начиная раскладывать выпечку в витрину. – Говорила, что вы очень талантливая. Что спасаете красоту прошлого. Но ещё говорила… – она запнулась, – что вы забыли, как останавливаться.

Анна вздрогнула.

– Что?

– Она говорила: «Анечка бежит по жизни, как будто её кто-то гонит. Боюсь, она так и не поймёт, что жизнь – это не только работа». – Маша посмотрела на Анну серьёзно. – Может, поэтому она и оставила вам библиотеку. Чтобы вы остановились. Хотя бы на месяц.

Анна отвернулась к окну. Горло сжалось. Тётя Вера видела. Видела то, чего Анна сама в себе не замечала. Или не хотела замечать.

– Сколько я вам должна за выпечку? – спросила она, меняя тему.

Маша не настаивала.

– Ничего. У нас с Верой был договор – я приношу, она продаёт, в конце месяца делим прибыль пополам. Меня это устраивает. Если вас тоже – продолжим.

Анна колебалась. Работать с человеком, которого видишь впервые? Но выбора не было.

– Хорошо. Попробуем. На месяц.

– Отлично! – Маша просияла. – Тогда давайте я покажу, что принесла, а вы сварите нам кофе. И я расскажу вам про Цветочное всё, что нужно знать. Иначе первую неделю будете плутать в местных правилах.

Они сели за столик у окна – тот самый, который, как объяснила Маша, был любимым местом тёти Веры. «Она говорила, что отсюда лучший вид на улицу и яблоневый сад», – добавила девушка.

Анна приготовила два капучино – себе и Маше. Кофемашина работала отлично, тётя явно вкладывалась в хорошее оборудование. Маша откусила круассан и закрыла глаза от удовольствия.

– Божественно, – пробормотала она. – Вера всегда говорила, что мои круассаны не хуже парижских. Хотя в Париже-то я и не была.

– Они правда очень хорошие, – согласилась Анна, пробуя. Слоёное тесто таяло во рту, масло было качественным, без лишней жирности.

Маша улыбнулась довольно.

– Так вы реставрируете старинные иконы? – спросила она.

– Иконы, книги, церковную утварь. Всё, что связано с историей и искусством.

– Это же невероятно! Вы буквально возвращаете к жизни то, что считалось потерянным.

– В каком-то смысле.

– И вы бросили всё это ради библиотеки?

Анна поставила чашку.

– Не бросила. Просто взяла паузу. Месяц здесь, потом вернусь.

Маша посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом – так, будто видела что-то, о чём Анна сама не догадывалась.

– Вера говорила, что вы вернётесь сюда. Но останетесь.

– Она ошибалась.

– Посмотрим, – Маша улыбнулась загадочно и отпила кофе. – Ладно, давайте я расскажу вам про Цветочное. Без этого вы пропадёте.

Она начала рассказывать, и Анна слушала, мысленно записывая.

Цветочное – три с половиной тысячи человек. Городок старый, основан в XVIII веке как торговое поселение на Волге. Расцвет был в XIX веке, когда здесь жили купцы, строили усадьбы и церкви. Потом революция, потом война, потом медленное угасание.