Монстр внутри

Здесь, на глубине шести метров, все напоминало о тех, кто обустроил эту нору.

Отец Юрия, Дмитрий Сергеевич, ведущий технолог механического цеха, был педантом до мозга костей. Это его почерком – четким, чертежным, с несмываемой тушью – были подписаны ящики на стеллажах: «Винты М4–М8. Латунь», «Прокладки паронитовые», «Сальники фетровые». Это он рассчитал теплоемкость кирпичной буржуйки так, чтобы двух чурок хватало на шесть часов медленного тления. Он ушел в свой последний рейд в феврале двадцать четвертого, когда у матери начался отек бронхов – астма не прощала сырости подземелий, а запасной ингалятор с сальбутамолом был в разграбленной аптеке на проезде Коммунаров, в трехстах метрах от ворот их убежища. Его тело нашли в сугробе у витрины: рваные раны на шее и сжатый в окоченевших пальцах пустой пластиковый баллончик лекарства. Мать пережила его ровно на сутки – просто закрыла глаза на топчане и не проснулась.

Отец Даши, архитектор Алексей Николаевич, казался среди сгустившихся сумерек чужеродным видением. Интеллигент в роговых очках, преподаватель кафедры градостроительства, он даже в сыром каземате носил шерстяной пиджак с кожаными заплатками на локтях. Несмотря на тщедушное телосложение, он никогда не отказывался от тяжелой физической работы, будь то поход на поверхность за припасами или их трудоемкая укладка в подземном каземате.

Алексей Николаевич неустанно твердил рано ставшим взрослыми подросткам – берегите, храните и оберегайте культуру. Он неустанно подбивал товарищей по несчастью бродить с ним по домам несколько ходок к ряду, чтобы собирать остатки драгоценных книг. Даша его постоянно упрекала, что тот не бережет себя и может остаться на поверхности навсегда просто потому что захотел сохранить пару-другую никому теперь ненужных корочек с листками. Но единственным ответом на это все было его: «Без Пушкина, без Толстого, без Чехова и других светил русской цивилизации – выживать нет никакого смысла».

Его разорвали твари на улице Рыбаковской, совсем недалеко от их дома, когда он пошел искать для дочери очередной набор акварельной бумаги и колонковые кисти.

Отец Василия, прапорщик-сверхсрочник Михаил Степанович, был иным: шумным, грузным, с пудовыми кулаками и вечной армейской матерной присказкой. В первые месяцы после удара, пока в городе еще теплилась власть военной комендатуры, он регулярно уходил из Цейхгауза на дежурства в гарнизонные патрули, возвращаясь с пайками и сводками, пока в январе двадцать четвертого последние блокпосты не пали под натиском тварей. Он не верил в пользу того, что нельзя было потрогать руками. Он верил в трехмиллиметровую сталь и калибр 7,62. Как настоящий прапорщик, он успел натаскать в убежище цинки с патронами, ящики с консервами, содрать с пожарных щитов топоры и ломы, в нескольких словах – сформировать запас всего, что так или иначе могло и должно было пригодиться.

Его жизнь оборвалась ровно год назад — в ту проклятую февральскую ночь двадцать пятого, когда химический буран с востока принес стужу за сорок пять, а приточная вентиляция Цейхгауза внезапно захлебнулась.

Юрий помнил каждую секунду той ночи.

Сначала надсадно, со скрежетом взвыл электромотор вытяжки. Стрелка дифференциального манометра на щите ФВА-49 дернулась влево и упала на ноль. В казематах мгновенно начал скапливаться тяжелый, удушливый чад от тлеющей буржуйки.

Михаил Степанович среагировал мгновенно. Прапорщик в одних кальсонах и накинутом на голое тело армейском полушубке метнулся к щиту, с силой рубанул ладонью по аварийному рубильнику:

— Забило оголовок! Наледь на решетку наросла или падаль ветром принесло. Задохнемся к утру, как мыши в банке.

Он не стал будить женщин. Старый служака сдернул со стены свой табельный СКС, сунул в карман две снаряженные обоймы и обернулся к семнадцатилетним пацанам, уже стоявшим у шлюза с оружием:

— Васька, на входной переборке стоишь, засов держишь на весу. Юрка – к смотровой щели со стволом. Если через пять минут не постучу трижды – дверь задраить, упоры вбить и не открывать. Там уже скорее всего к вам не я буду ломиться. Поняли меня, щенки?

— Батя, я с тобой! — рванулся Василий, вцепляясь в рукав отца.

Михаил Степанович с размаху влепил сыну короткую, тяжелую оплеуху – не со зла, а, чтобы выбить панику:

— Стоять на месте, рядовой! Ты мать караулишь! Сдохнуть всегда успеешь, жить научись!

В их доме стремительно кончался кислород. Их безопасная обитель превратилась в самую настоящую газовую камеру. Действовать нужно было как можно быстрее.

Михаил Степанович шагнул в промерзший шлюз, поднялся по обледенелым чугунным скобам к наружному люку амбара и толкнул стальную крышку. Сверху в подземелье хлынул ледяной, пахнущий жженой резиной воздух метели.

Скрип железа. Звук шагов по насту над головой. Глухие удары пешни по обледеневшей вытяжной трубе. И свежий воздух заструил по потолку и полу.

А затем тишину разорвал рев.

Это не было воем волка. Это был свирепый, клокочущий визг мутанта, спрыгнувшего на крышу амбара с вековых тополей за забором.

Сверху загрохотали выстрелы. Михаил Степанович бил из карабина в упор – часто, методично: бах! бах! бах! Каждая вспышка звука отдавалась в вентиляционном канале коротким гулким эхом. Следом раздался сухой треск ломаемого приклада, дикий человеческий мат и тяжелый удар массивного тела о металл люка.

— БАТЯ! — взвизгнул Василий, срывая стопор засова.

— СТОЙ! — Юрий всем весом навалился на друга сзади, сбив его на цементный пол, выкручивая руку. – Не смей! Он приказал ждать!

В этот миг верхний люк распахнулся.

По обледенелым ступеням колодца кубарем скатилось тело. Михаил Степанович рухнул на бетон шлюзовой камеры, тяжело ударившись о порог.

Он был еще жив. Но его овчинный полушубок был вспорот от правого плеча до паха тремя параллельными бороздами чудовищной глубины. Когти твари разорвали брюшину и бедренную артерию: горячая темная кровь хлестала толчками, дымясь на ледяном полу.

А следом за ним в открытый створ люка уже протискивалась морда твари.

Это был прыгун – огромный, безглазый уродец с кожистой черепной коробкой и полуметровыми серповидными когтями на лапах. Зверь чуял кровь, его челюсти щелкали в полуметре от головы раненого.

Михаил Степанович не закричал.

Заливая ступени собственной кровью, старый прапорщик уперся здоровой ногой в стену, с нечеловеческим усилием рванул на себя тяжелый аварийный трос тросового привода люка.

Стальная полуторадюймовая крышка сорвалась со стопора и с грохотом гильотины обрушилась вниз, перерубив лапу лезущего мутанта по самый сустав. Сверху донесся глухой удар отсеченного тела и истошный вой искалеченной твари, закружившейся на мерзлой крыше.

Юрий и Василий подхватили отца под мышки, втащили в тепло каземата и намертво забили тяжелый лиственничный брус в скобы.

Они положили его прямо на верстак в мастерской.

Василий трясущимися руками рвал индивидуальные перевязочные пакеты, прижимал бинты к разорванному паху отца, но марля мгновенно намокала, превращаясь в тяжелую алую жижу. Парень плакал навзрыд, размазывая кровь и слезы по лицу:

— Батя… батенька, не смей… Держись, слышишь?! Юрка, тащи промедол! Всю коробку неси!

Михаил Степанович медленно, преодолевая накатывающее оцепенение, поднял окровавленную ладонь и накрыл пальцы сына, судорожно стискивавшие шприц-тюбик:

— Не… смей… — прохрипел он, и кровавая пена выступила на его потрескавшихся губах. — Не трать… ампулы, дурак… Артерия… ушла. Береги… промедол… Вам… на выход… понадобится…

Он повернул тяжелеющую голову к Юрию. Взгляд старого служаки был ясным, смертно трезвым. Он вцепился слабеющими пальцами в воротник олимпийки юноши, притянул его к себе:

— Юрка… Ты умный… И добрый… Клянись мне, что дурака этого не бросишь. Он у меня… горячий. Сгинет… Держи его за шкирку, Юрка. Как я тебя сейчас держу.

— Клянусь, дядь Миш, — пересохшими губами выговорил Юрий, чувствуя, как горячая кровь прапорщика прожигает ткань на его груди.

— Клянись…

— Клянусь, дядя Миша. Своей жизнью клянусь.

Прапорщик шумно, со свистом втянул в разорванную грудь воздух, разжал пальцы и посмотрел на плачущего сына:

— Службу… сдал… рядовой Кремнёв… Живите…

Его голова запрокинулась на промасленную ветошь верстака. Сознание покинуло его. Сердце еще продолжало тихо и едва видимо биться, но уже ничто не смогло бы разбудить Михаила Степановича.

И когда под утро нужно было решать, что делать дальше с покойным, семнадцатилетний Василий не вставал с колен, продолжая тихо скулить у тела отца. Он дал себе зарок, когда придет час – он не будет прятаться за спинами других, а сам станет тем, кто заслонит собой опасность.

Теперь их тени незримо стояли за спинами Юрия и Василия. Каждая гильза, каждый сухарь, каждая прочитанная строка, каждый вдох очищенного воздуха были оплачены жизнями отцов.

— Патронов к гладкому почти нет, — Василий сидел у верстака, выщелкивая из магазинов «Сайги» и своего «Вепря» последние тяжелые патроны с картечью. На замасленном сукне лежало всего двенадцать штук. — Если завтра в музее Перовского нас прижмут – отмахиваться нечем будет. Из «Вепря» в тесных коридорах не больно поразворачиваешься, там ствол длинный, пока мыкаться будем, нас до смерти замы’кают.

Юрий подошел к карте города, приколотой кнопками к щиту из фанеры. Палец скользнул по линии Паркового проспекта, перешел на перекресток с Постникова и замер на крупном пятиугольном контуре с башенкой:

— Тогда нам нужно в Караван-Сарай. Этот день рано или поздно должен был прийти.

Василий поднял голову от стола, в его глазах мелькнула тревога:

— Ты в своем уме? Там же блокпост ополчения стоял. В первую зиму, когда зараза из поймы пошла, сводный отряд комендатуры и пара взводов из ППС забаррикадировались в главном корпусе. Ладно отец тогда решил домой вернуться вовремя. Их там всех пожрали.

— У нас просто нет других вариантов. Нам придется идти туда. Иначе через месяц-другой мы с мутантами будем дубинками и копьями драться, а еще нам нужно планировать, как до краеведческого музея пойдем, поэтому, думаю, вопрос решенный, — Юрий отвернулся и хотел было идти на выход из оружейной.

Василий с грохотом бросил шомпол на верстак, шагнул к Юрию и вцепился в его рукав, понизив голос до ядовитого шепота:

— Да и черт бы с ним, с Караван-Сараем и патронами этими. Сходим! Ты мне скажи, как ты к музею этому подходить собрался? Ты батины рассказы забыл, что ли? Про ротонду в сквере, где малый Ленин?

Юрий нахмурился, не отрывая взгляда от карты:

— Я твоего отца безмерно уважаю, но мы должны. Если мы не добудем чертежи и эту книжку для Игумена – сгнием в этом же подвале.

В глазах Василия мелькнул злой, неподдельный страх. — Я тебе напомню тогда, чтобы башка заработала и ты понял, с чем мы связываемся. Батя сам в составе сводной группы комендатуры туда в январе двадцать четвертого ходил. Они взвод патрульно-постовой службы искали, который в районе лицея математического на Советской сгинул. Нашли… прямо в классической беседке-ротонде. Мороз сорок градусов, а они там сидят. Семеро здоровых мужиков в полном боевом. Сидят кружком на кованых скамьях, руки на коленях сложены, спины прямые, как по струнке. И улыбаются.

Василий сглотнул, лицо его посерело от воспоминаний:

— Батя подошел ближе… думал, замерзли на посту. Тронул одного за плечо – а оно не гнется. Твердое, как дерево. На них форма милицейская была надета поверх старинных казачьих бешметов, лица наглухо пчелиным воском залиты и пудрой выбелены, а веки суровыми нитками к бровям пришиты, чтобы глаза не закрывались. Ни кровинки вокруг, Юра! Ни единой гильзы! В руках у каждого – кремнёвый карабин петровских времен из музейного фонда, примотанный проволокой к пальцам. А на груди у старлея – пакет с сургучной печатью генерал-губернатора: «Господа офицеры отдельного Оренбургского корпуса зачислены на довольствие в гарнизон при моей резиденции Губернской бессрочно». И место, откуда могли взяться такие антикварные причуды, одно только – дом музей Краеведческий, куда мы с тобой идти собираемся! А там шизик какой-то сидит, что семерых вооруженных мужиков в чучела превратил!

Василий заглянул Юрию прямо в глаза:

— Тот, кто сидит в особняке Перовского, людей не ест, Юра. Он с ними играет. Он их заживо в куклы перекраивает. Ты к нему за чертежами идти собрался?!

Юрий решил сбавить градус накалившейся в комнате напряженности, — Пока давай решим с Караван-Сараем. Если мы не добудем хотя бы полсотни патронов, в музей идти в любом случае будет бессмысленно. Там же соберем фильтров для противогазов, и посмотрим, что еще можно будет с собой утащить.

Василий помолчал, сжимая в кулаке латунную гильзу:

— Даша знает? Ты ей уже говорил о наших планах?

— Даше незачем знать. Она третьи сутки из своего закутка не выходит, чертит свои фасады. Скажем, что пошли проверить капкан на теплотрассе. Выходим через сорок минут. Пока пурга не поднялась.

Путь до Караван-Сарая занял меньше часа, но этот час стоил десятка суток подземной жизни.

Город за порогом Цейхгауза лежал в мертвом, звенящем оцепенении. Мороз перевалил за тридцать пять градусов: воздух был сухим, ломким, с явственным привкусом озона и серного ангидрида, сносимого ветром с руин завода «Стрела».

Они двигались короткими перебежками вдоль фасадов еще имперских зданий по правой стороне в сторону центра. Снег под подошвами снегоступов скрипел сухо, с металлическим лязгом.

Караван-Сарай – уникальный историко-архитектурный комплекс, возведенный на рубеже 30-х и 40-х годов девятнадцатого века по проекту Брюллова для размещения Башкиро-мещерякского казачьего войска. Здание выросло перед ними из снежной пелены подобно призрачной цитадели хана.

Основной корпус в мавританском стиле с высокими стрельчатыми арками и восьмиугольной мечетью в центре двора был обнесен чугунной оградой, наполовину занесенной черными сугробами. Минарет высотой почти сорок метров вздымался в свинцовое небо, покрытый ледяной коркой, на которой трепетали обрывки рваных маскировочных сетей.

Охотники пролезли сквозь выломанные прутья ворот и замерли в тени парадного портика мечети.

Здесь пахло смертью. Старой, вымороженной, не оставившей после себя гнилостного смрада – лишь металлический запах пороховой гари, мерзлой сукровицы и брошенного войскового имущества.

Перед входом в главное здание темнел блокпост: баррикада из мешков с песком, превратившихся в ледяные монолиты, остов сгоревшей штабной «буханки» УАЗ и станковый пулемет «Утес» на треноге, с заклинившей лентой, торчащей из ствольной коробки. Рядом, привалившись к броневику, сидел часовой в истлевшем камуфляже «город» и каске «Сфера». Из-под забрала торчал желтый череп с оскаленными зубами, а в костяшках пальцев правой руки все еще была зажата чека от неразорвавшейся гранаты Ф-1.

— Не трогай его, — шепнул Юрий, перехватывая «Сайгу». — Там растяжка может быть под подошвой. Иди за мной, след в след.

Они поднялись по широким ступеням мечети. Двустворчатые дубовые двери были распахнуты настежь, одна створка держалась на нижней петле, перекошенная взрывом направленного фугаса.

Внутри царил полумрак.

Огромный восьмигранный зал мечети под высоким куполом утопал в холодной синеве. Сквозь стрельчатые окна верхнего яруса падали косые лучи блеклого света, в которых кружилась мелкая ледяная пыль. Когда-то пол здесь был устлан дорогими персидскими коврами, а по стенам тянулись витиеватые арабские письмена с цитатами из Корана.

Теперь зал превратился в склеп ополченцев.

В центре стояли армейские двухъярусные койки без матрасов, штабеля снарядных ящиков, перевернутые полевые кухни и радиостанция Р-140 на колесном шасси с разбитыми измерительными приборами. Повсюду – на полу, в проходах, между станинами пулеметов – лежали тела.

Их было не меньше тридцати. Бойцы батальона внутренних войск и милиционеры Оренбурга приняли свой последний бой прямо здесь, под куполом исламской святыни. Но самое жуткое заключалось в том, как они погибли.

Юрий подошел к ближайшей группе тел у колонны, включил фонарь и присел на корточки.

— Вася, глянь…

Василий подошел, нагнулся и почувствовал, как к горлу подступает ком.

Люди были разорваны в клочья. На их телах не было живого места. По сторонам то тут, то там валялись полуобглоданные конечности. Стены были вымазаны кровью. Вокруг кучами было свалено зверье. Можно было только догадываться, как долго пришлось держать оборону людям в этой древней, почти как сам город, крепости. На удивление, уцелевшие хищники не стали жрать павших сородичей, предпочтя вдоволь полакомиться человечиной. Было удивительно, почему еще осталось так много тел. Видимо, думал про себя Юрий, защитникам Караван-Сарая удалось вселить страх в сердца врагов настолько, что этот ужас до сих пор заставляет их дважды подумать, перед тем как соваться сюда ради пары подранных кусков мяса.

Юрий посветил на лицо ближайшего ополченца – молодого парня лет двадцати с сержантскими лычками на погонах. Кожа на его щеках еще при жизни начала лопаться, выпуская наружу бугристые серые наросты, а из-под ногтей пробивались тонкие роговые пластины. Видимо, вирус в закрытом, отапливаемом буржуйками зале мечети начал медленно, но верно жрать несчастных изнутри. Может быть, смерть в битве с новыми хозяевами города стала спасением по сравнению с тем, что могло их ждать, не прими они такую страшную, но благородную смерть.

Юрий, сам того не осознавая, проверил плотность прилегания резины к лицу, — Не стой столбом, — глухо сказал он, поднимаясь на ноги. — Ищи оружейку. Она должна быть за михрабом, в служебных комнатах духовенства. Я бы спрятал оружие там.

Оружейная комната комендатуры нашлась в полуподвальном переходе под минаретом.

Стальная решетчатая дверь была заперта, но замок вырвали еще до гибели гарнизона: Юрий налег плечом, железо подалось с тяжелым стоном.

Внутри на металлических стеллажах лежало то, ради чего стоило рисковать жизнью.

Охотники работали споро, в четыре руки, задыхаясь от тяжести и азарта:

— Два запаянных цинка с патронами! — Василий вытащил из-под брезента тяжелые металлические коробки с выбитой маркировкой: «Картечь 8.5 мм». — В заводской герметизации, сухие как порох!

— Бери оба, — командовал Юрий, запихивая в ранец картонные пачки с пулевыми патронами «Гуаланди» и три запасных фильтра к противогазам в заводской запайке. — Вон там, на верстаке – баллон оружейного масла «Беркут» и шомпола. Забирай. И гранаты проверь.

В углу под деревянным топчаном нашлись четыре армейские наступательные гранаты РГН с ударно-дистанционными запалами УДО и две дымовые шашки РДГ-2Б. Это был золотой запас, который увеличивал их шансы на выживание в музее втрое.

Они уже затягивали клапаны перегруженных ранцев, когда сверху, из центрального зала мечети, донесся звук.

Шлеп… Шлеп… Цок…

Словно мягкие, тяжелые подушечки лап ступали по мерзлому паркету, осторожно обходя тела мертвых ополченцев.

Юрий мгновенно выключил фонарь, прижав ладонь к плечу Василия. Они замерли во мраке оружейного закутка, вжавшись спинами в холодную кирпичную кладку фундамента минарета.

Звук приближался.

Существо вошло в полуподвальный коридор. Пахло не крысами. Пахло псиной, сырым подлеском и застарелой падалью.

В узкий луч лунного света, падавшего сквозь вентиляционную отдушину под потолком, вступила тень.

Это была особь то ли собаки, то ли волка – передовой разведчик стаи. Мутация сделала зверя похожим на помесь гиены и медведя: короткая мощная шея, покатая спина с торчащими позвонками, уши, превратившиеся в кожистые улавливатели звука, и абсолютно гладкая, затянутая пергаментной кожей морда без глазниц. Тварь вела носом у пола, безошибочно читая свежие следы человеческого пота и пороха, оставленные охотниками.

Она замерла в пяти метрах от дверного проема оружейки, приподняв верхнюю губу и обнажая черные десны с частоколом кривых желтых зубов. Из ее горла вырвался низкий, вибрирующий рык – сигнал остальной стае, рыскавшей во дворе Караван-Сарая.

Времени на раздумья не оставалось.

Юрий шагнул из темноты без звука. В его левой руке блеснул тяжелый охотничий тесак.

Зверь среагировал мгновенно, метнувшись вперед с раскрытой пастью, но Юрий не стал стрелять – грохот выстрела под куполом созвал бы всех падальщиков слободы. Он резко ушел влево, пропуская стокилограммовую тушу мимо себя, и всем весом навалился сверху, вогнав тридцатисантиметровый клинок точно в основание черепа твари, между первым шейным позвонком и затылочной костью.

Клинок хрустнул в сочленении.

Волк дернулся всем телом, выпрямил лапы в предсмертной судороге и тяжело рухнул на кучу ветоши, судорожно скребя когтями по бетону. Из раны толчками полилась густая, темная кровь, пахнущая железом и тиной.

Юрий провернул лезвие, выдернул сталь и вытер клинок о загривок поверженного хищника:

— Пусть это будет уроком для всех, кто еще посмеет позариться на тела погибших. Жаль, что мы не можем по-человечески похоронить их.

— Уверен, они попали в лучший мир, — вздохнул Василий, направляясь к выходу. — Неважно, куда конкретно направит их Господь, и чей он будет – наш или их. — Говоря это, он окинул свободной от оружия рукой зал мечети, — Всяко лучше, чем в нашем чистилище.

Юрий не стал отвечать другу, слова здесь были излишни. Они вышли через узкую служебную дверь звонницы в метель, растворяясь в белом вихре занесенных снегом оренбургских дворов.