Запретный Шедевр Семьи Бутыркиных

Андрей Добрый

Запретный Шедевр Семьи Бутыркиных

«Самые великие тайны не прячутся в сейфах. Они живут рядом – в пыли старых гаражей, в отсвете собачьих глаз и в мазках на холсте, где кто-то навсегда спрятал правду.»

ПРОЛОГ

Один город. Одна осень. Одна нелепая история.

Город тонул в тумане. Не в том романтическом, что из старых книг, а в самом настоящем – холодном, влажном, насквозь пропитанном запахом угля, реки и человеческой нечистоплотности. Фонари бросали на мостовую жалкие пятна света, где копошились таинственные, но явно неприятные создания.

На набережной, прислонившись к фонарному столбу, стоял Человек в Пальто. Пальто было добротным, но порядком поношенным, а в руке он сжимал трость с набалдашником в виде головы серебряного волка. Он ждал. В его профессии ждать приходилось часто, но сегодня ожидание попахивало особым провалом – таким, который ощущается кожей и воняет буквально: с реки доносилась удушливая вонь.

«Вот ведь ирония судьбы, – размышлял он, – полжизни гоняешься за пройдохами и негодяями, а теперь сам стоишь в грязном тумане, дожидаясь того, кто, похоже, и руководит всей этой шайкой». Дело, за которое он взялся, пахло не только деньгами, а ещё и большой политикой. А это, как он знал, самая отвратительная субстанция на свете.

Из мрака выплыла фигура. Высокая, худощавая, в плаще.

– Вы? – прозвучало ровно, без эмоций.

– Собственной персоной, – ответил Человек в Пальто. – И, если не ошибаюсь, вы не один. Тени слева и справа от вас портят вид набережной. Непрофессионально.

Он понял, что это ловушка. Но любопытство – его главный порок – пересилило осторожность. Хотелось узнать, кто и зачем заманил его сюда. Его пальцы ещё крепче сжали рукоять трости.

И вдруг случилось нечто странное. Это был не выстрел и не удар. Его спину пронзила вибрация – глухая, нарастающая, сводящая все мышцы в одно неподвижное состояние. Он рухнул на мокрый булыжник, не в силах даже вскрикнуть. Паралич. Искусно.

Перед глазами возникли двое. Не бандиты. Слишком чистые, слишком безликие.

– Объект «Мыслитель» обездвижен, – произнёс один. Голос звучал как доклад о погоде. – Когнитивные функции стабильны. Подготовьте аппаратуру для перезаписи.

«Перезапись? – промелькнула последняя ясная мысль. – Как старую пластинку? Что за чепуха?»

Второй наклонился над ним. В руках – блестящий цилиндр.

– Не сопротивляйтесь, – сказал он почти вежливо. – Ваш ум слишком ценен, чтобы исчезнуть. Ему найдут новое… применение.

Человек в Пальто хотел возмутиться, заявить, что он не коллекционная монета, которую можно переплавить, но не смог. Лишь заметил маленький портсигар, выпавший из кармана одного из похитителей. На крышке – тот же символ, что и на его трости: серебряный волк. Семейный герб.

«Неужели… они?.. – мелькнуло в голове с последней вспышкой ясности. – Но зачем?..»

Сознание поплыло. Последнее, что он увидел перед погружением в небытие, – маленький блестящий волк, лежащий в грязи всего в паре дюймов от лица. Символ рода, ставший ему эпитафией.

Туман не рассеялся. Ему было всё равно.

Глава 1. Одинокий сыщик

Сентябрь в Острогорске выдался на редкость неприятным. Дождь не шел – он висел в воздухе мелкой взвесью, забивался за воротник, размазывал панельные многоэтажки в мокрые потеки. Кое-где облупленная краска на фасадах вздулась ржавыми пузырями, и казалось, что дома болеют чем-то очень неприятным. Проказой, например. Трамваи на проспекте скрежетали на поворотах так, что сводило зубы, а по тротуарам, сгорбившись под черными грибками зонтов, спешили люди. Город жил своей суетливой жизнью, от которой Коля Скворцов надежно отгородился оконным стеклом.

Он сидел на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрел, как капли ползут по стеклу. Капли стекались в ручейки, расходились, снова соединялись. Коля мысленно давал им имена – «Быстрый», «Упрямый», «Тот, который вечно влипает в истории». Это было куда интереснее, чем учебник природоведения, раскрытый на столе. «Миграции птиц». Какое ему дело до птиц, если он сам уже несколько лет летел из одной жизни в другую и никак не мог приземлиться?

Комната была его крепостью. На стене – не плакаты с рок-звездами, а карта Острогорска, вся в булавках. Красные – «места, где что-то случилось» (в круглосуточном разбили витрину, у третьего подъезда нашли чью-то сумку). Синие – «места, где может случиться» (заброшенный особняк на Красноармейской, старый водонапорный бак). Зеленые – «стратегические точки» (гаражный кооператив «Факел», куда можно сбежать, когда наваливается тоска). Над картой висел лист в клетку, на котором корявым, но твердым почерком было выведено: «Наблюдай. Запоминай. Анализируй. Никому не верь на слово». Книги на полках стояли ровно, как солдаты. Потрепанные тома Конан Дойла, Агаты Кристи, Булычева, Стругацких. Коля перечитывал их по кругу, особенно те места, где сыщик замечал то, чего не видели другие.

Из кухни доносился приглушенный голос деда. Николай Петрович, полковник в отставке, разговаривал по телефону: «Да, Петрович, черенки уже нарезал… Нет, "Москвич" пока на приколе, масло надо менять…» Голос у деда был спокойный, размеренный, как тиканье часов. Человек порядка. Человек, который никогда не говорит лишнего. Особенно о том, что случилось пять лет назад.

«Несчастный случай в экспедиции». Вот и всё объяснение. Когда Коля был маленьким, он верил. Теперь – нет. Слишком быстро взрослые отводили глаза. Слишком аккуратно меняли тему. Вчера, например, одноклассник Вова трепался, что видел в окне «дома с призраком» мигающий огонек. Коля прокрутил в голове варианты: сторож (маловероятно, дом заброшен лет десять), бомжи (возможно, но они обычно греются у костра, а не мигают фонариками), подростки (скучно), или… сам призрак (интересно!). Надо бы проверить.

– Коля, пошли ужинать! – позвал дед.

На кухне пахло гречкой с тушенкой и заваренным чаем. Дед, в своей вечной домашней толстовке с затертыми локтями, раскладывал кашу по тарелкам. Коля сел напротив, уперся подбородком в сложенные руки.

– Ну, как твои дела, сыщик? – спросил дед. – Какие новости на фронте?

– Да никаких новостей, – буркнул Коля. Он терпеть не мог, когда дед называл его «сыщиком». Слишком по-игрушечному это звучало. Слишком снисходительно.

– А в школе что?

– Птиц проходим. Миграции ихние.

– Миграции, значит, – дед аккуратно помешивал суп. – Это они правильно делают. Летят туда, где теплее. Умные создания.

Коля промолчал. Про теплые края он знал всё. Может, там сейчас его родители? Или там, где их вообще нет? Дед тоже замолчал, и они ели в тишине, нарушаемой только тиканьем настенных часов. Эта тишина была их общим языком.

После ужина Коля натянул любимую толстовку, сунул в карман блокнот, ручку, компас – и сказал, что пойдет гулять. Дед оторвался от газеты, посмотрел поверх очков:

– Не поздновато для гуляний?

– Я ненадолго, час всего, не больше.

– Хорошо. Только далеко не уходи. И у тебя час!

Коля уже взялся за ручку двери, когда дед окликнул его:

– Коль? Куртку возьми. На улице сыро.

– Да ну её, мне и так нормально.

Дед ничего не сказал, только вздохнул. Этот вздох – тяжелый, сдавленный – был хуже любой ругани. Коля быстро выскочил за дверь и прижался спиной к холодной стене на лестничной клетке. Сердце колотилось. Ненавижу, когда он так вздыхает. Как будто я безнадежный.

Он спустился во двор. Обычный панельный колодец: кривые качели, ржавая горка, пара скамеек. Сейчас здесь было пусто. Почти пусто. У козырька подъезда прятались от мороси трое: Стас, девятиклассник с сальной челкой и вечной ухмылкой, Витька и Славка. Славка стоял чуть в стороне, теребил застежку на рюкзаке – он всегда так делал, когда ему было не по себе, но за старшим он шел как привязанный.

Увидев Колю, Стас оживился.

– О, глядите-ка, детектив нарисовался, – протянул он, преграждая дорогу. – Чего вынюхиваем? Следы маньяков ищешь?

Коля сделал вид, что не слышит, и попытался обойти их, но Витька шагнул в сторону, закрывая проход.

– Э, погоди. Мы с тобой, кажется, разговариваем, – Стас склонил голову набок. – Ты чего такой борзый? А ну, покажи, что в карманах.

Коля попятился, но было поздно. Стас профессиональным, отработанным движением сунул руку в карман его толстовки и вытащил блокнот.

– Ого! – он издевательски громко зачитал первую попавшуюся страницу. – «Подозрительный мужчина в сером плаще, дважды прошел мимо школы». Слушайте, он реально больной!

– Отдай! – Коля рванулся вперед, но Витька больно схватил его за плечо.

– А это что за ретро? – Стас выудил из другого кармана компас. – В трех соснах боишься заблудиться? Короче, Шерлок. Блокнотик пока побудет у меня. Завтра на большой перемене зачитаю пару страниц девчонкам. Пусть поржут, как наш отличник за мужиками следит.

Славка вдруг негромко сказал:

– Слыш, Стас, может, хватит? Отдай ему, а?

Стас повернулся к нему, и Славка сразу отвел глаза, снова вцепился в застежку рюкзака.

– Ты это кому сказал? – тихо спросил Стас. Славка промолчал. – То-то же.

– Отдай, говорю! – Коля дернулся изо всех сил, вырываясь. Толстовка затрещала. Витька отпустил его так резко, что Коля, не удержав равновесия, взмахнул руками и плюхнулся спиной прямо в грязную лужу. Ледяная жижа мгновенно промочила толстовку насквозь.

Троица дружно заржала. Славка не заржал – он отвернулся и быстро зашагал к подъезду. Но Коля этого уже не видел. Он сидел в воде и смотрел на расходящиеся на штанах грязные разводы. Злость подкатила к горлу комком, а следом – липкий, тошнотворный стыд. Он даже не ударил никого. Даже не попытался по-настоящему. Просто дернулся – и всё. Как тряпичная кукла.

– Осторожнее, сыщик! – крикнул Стас, уже отходя. – А то след простынет! Если хочешь свои каракули назад – с тебя косарь. Завтра за школой. Понял?

Коля поднялся. Толстовка противно прилипла к спине, колено саднило. Косарь. У него не было таких денег. А просить у деда – значит признаться, что снова дал себя в обиду. Снова услышать этот вздох.

«Сделать что? – подумал он вдруг. – Прийти завтра с куском арматуры? Или выследить, где Стас живет, и ночью поджечь его велик?» Картинка получилась яркая, почти приятная – и в тоже время отвратительная. Он не поджигатель. Он вообще никто. Мышь, которая ведет дневничок.

Коля побрел прочь от дома. Ноги привычно понесли его к гаражному кооперативу «Факел». Там, среди ржавого железа и бетонных коробок, можно было спрятаться от всего мира. Он перелез через низкий забор и углубился в лабиринт. Здесь было тихо. Только капало с крыш. Он дошел до своего «штаба» – тупика в дальнем конце кооператива, где за забором начиналась свалка. Горы старого хлама в сумерках превращались в причудливые силуэты.

Под навесом из старого шифера стояло перевернутое ржавое корыто. Коля смахнул с него мокрые листья, сел и обхватил голову руками. Хотелось достать компас, чтобы просто подержать его в ладони – стрелка всегда показывает на север, это надежно, в отличие от людей… Но компас остался у Стаса.

Он слушал, как капли бьют по шиферу. И вдруг уловил другой звук. Приглушённый, хриплый. Что-то шевельнулось в куче строительного мусора метрах в пяти. Коля напрягся. Присмотрелся. Из-под обломков треснувшей пластиковой тары торчал грязный темный комок шерсти. Раздался тихий, прерывистый стон.

Коля встал и осторожно подошел ближе. Собака. Большая, лохматая, вся в грязи и… в крови. На боку зияла рана, шерсть вокруг слиплась в темные сосульки. Пес лежал неподвижно, только впалые бока едва заметно вздымались. Коля опустился на корточки. В этот момент пес открыл глаза. В них не было животного страха или мольбы. В них читалось странное, глубокое спокойствие. Словно он всё понимал и просто ждал конца.

Все обиды на хулиганов и карты с булавками разом вылетели из головы. Осталось только это живое, страдающее существо.

– Держись, – прошептал Коля. – Сейчас.

Он начал быстро, но аккуратно разгребать мусор. Пластиковый ящик, в котором лежала собака, был расколот – словно его швырнули с большой высоты. На уцелевшей стенке Коля заметил полустертые трафаретные буквы: «Объект П-1…» и длинный штрих-код. Мозг автоматически зафиксировал деталь, но сейчас было не до расследований.

Пес оказался тяжеленным. Коля попытался приподнять его и тут же понял: на руках не унесет. Мозг лихорадочно заработал. Волоком. Нужна скользкая поверхность. Он огляделся и вытащил из кучи мусора кусок старого плотного линолеума. Расстелил его рядом с собакой и, осторожно подталкивая, перекатил пса на гладкую поверхность. Потом вцепился в край линолеума и потащил.

Это была адская работа. Мокрая трава скользила под кроссовками, спина ныла, пальцы сводило судорогой. Импровизированные волокуши цеплялись за камни. Пес глухо стонал на ухабах, и Коля чуть не ревел от беспомощности.

– Ничего, – бормотал он, задыхаясь и перехватывая скользкий край. – Сейчас… Я быстро.

Двести метров до дедова гаража показались марш-броском. Когда Коля наконец втащил линолеум за знакомые зеленые ворота и запер замок, он просто рухнул на бетонный пол рядом с собакой. В гараже пахло бензином и пылью, было сухо и безопасно. Коля зажег тусклую лампочку под потолком, заставил себя встать и пойти к рукомойнику. Смыл с рук уличную грязь ледяной технической водой. Затем подошел к дедовой полке – аптечка была на месте. Дрожащими руками он взял ножницы и осторожно, стараясь не задеть кожу, выстриг слипшуюся от крови шерсть вокруг раны. Пес не дернулся. Затем Коля щедро промыл рану водой из бутылки, залил перекисью – она зашипела белой пеной – и наложил стерильный бинт.

– Прости, потерпи, – шептал он, встречаясь взглядом с собакой.

Он принес из угла охапку старых ватников, устроил лежак и перетащил на них пса. Только теперь Коля почувствовал, как его трясет. От холода, адреналина и дикого голода. Он вытер руки куском чистого бинта. В углу стояло ведро с дачными яблоками, а на верстаке нашлась начатая пачка галет. Коля сгрыз пару сухарей и впился зубами в кислое, холодное яблоко, запивая водой прямо из горла. Скинув мокрую толстовку, он завернулся в дедов рабочий халат, пропахший солидолом, сел на старый табурет и уставился на спасенного.

Пес дышал тяжело, с присвистом. Коля боялся, что это дыхание оборвется.

– Ты держись, слышишь? – заговорил он шепотом, чтобы прогнать страх. – Я вот тоже один почти. Родителей нет. Дед классный, конечно, но он… закрытый. Думает, всё это игрушки. А это не игрушки.

Собака чуть повела ухом.

– Меня сегодня унизили, – неожиданно для самого себя признался Коля. Голос дрогнул. – Блокнот отобрали. И компас. Денег требуют. А я даже сделать ничего не смог. Дед бы решил проблему, но он опять посмотрит так… разочарованно.

Коля замолчал. Глаза слипались. Он уже начал клевать носом, когда собака зашевелилась. Не в бреду – сознательно. Пес медленно приподнял голову и уставился на мальчика. В этом взгляде была пугающая, тяжелая осознанность. Пес приоткрыл пасть, напряг горло, явно пытаясь издать звук. Но вместо рычания или лая вырвался лишь жалкий сип. Собака замерла, в её глазах мелькнуло отчаяние от собственной беспомощности.

И тут у Коли в голове что-то щелкнуло.

Не голос. Сначала просто шум. Как будто кто-то крутит ручку старого радио, ловя волну между станциями: шипение, треск, обрывки чужого далёкого разговора. Коля замер. Показалось? Он тряхнул головой. Но шум не ушел.

Потом сквозь треск пробилось что-то осмысленное. Отрывисто, с провалами:

«…где… ?.. не понимаю… больно…»

Коля вжался в табурет. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в животе. Это не его мысли. Он не думал ни про боль, ни про «где я». Он смотрел на пса, и мысли эти явно шли не из его головы.

– Нет, – сказал он вслух, чтобы убедиться, что голос работает. – Нет, это бред. Я перенервничал. Или отравился. Яблоко кислое было.

Он закрыл глаза, открыл снова. Пес смотрел не отрываясь. И снова – уже отчетливее, хотя всё так же с провалами:

«…мальчик? Ты слышишь?.. я не могу… это не я… или я?..»

Коля вскочил. Табурет опрокинулся с грохотом. Он отошел к стене, прижался спиной к холодному бетону. Галлюцинации. Точно. Устал, замерз, не ел толком. Так бывает. Он читал, что альпинисты на большой высоте слышат голоса. Но он не альпинист. Он просто сидит в гараже с раненой собакой.

Пес вдруг тихо заскулил – настоящим, физическим скулежом, от которого у Коли сжалось сердце. И одновременно с этим в голове ударило, почти без помех:

«Пожалуйста. Не уходи. Я боюсь. Я не знаю, кто я».

Коля медленно сполз по стене на корточки. Страх перекрыл горло – не тот, веселый, от хулиганов, а глубокий, ледяной, какой бывает, когда мир вдруг дает трещину прямо у тебя под ногами. Но сквозь страх пробивалось другое. Собака боялась еще больше. И ей было больно. По-настоящему.

– Ты… ты говоришь? – выдавил он одними губами. Голос не слушался.

Пауза. Пес тяжело дышал, собираясь с силами.

«Говорю? – пришло в ответ, неуверенно, с долгими паузами между словами. – Не… не знаю. Думаю. Кажется. И ты… слышишь? Как это?..»

– Я не знаю, – честно сказал Коля. – Я ничего не понимаю. Собаки не думают. То есть думают, но не так. Не словами.

«А я словами. – В ментальной речи пса прорезалась слабая, почти больная усмешка. – Сам удивлен. Извини… мне трудно. Голова… не моя голова. И тело не моё».

Коля подполз обратно к лежаку, сел на пол, поджав ноги. Пес смотрел на него – и во взгляде этом не было ни звериной тупости, ни покорности. Было мучительное усилие.

– Кто ты? – спросил Коля.

Тишина. Пес прикрыл глаза, потом открыл снова.

«Я… не помню. Имя? Было имя. Длинное. Глупое. – Он словно перебирал что-то в темноте. – Сэр… нет, не так. Арчибальд. Кажется. Фон… фон что-то. Хундер… Хундерквинтель, кажется… – он запнулся, и вдруг в голове у Коли прозвучало раздраженно, почти по-человечески: – Чёрт. Я даже фамилию свою вспомнить толком не могу. А это важно».

– Арчибальд, – повторил Коля. Имя звучало нелепо в гараже, пропахшем солидолом и бензином. – Ты… ты человек? Был человеком?

Пес не ответил сразу. Он тяжело, с присвистом втянул воздух носом, и в этом звуке было столько усталости, что Коле захотелось заплакать.

«Не знаю. – Голос в голове стал тише, словно уходил вглубь. – Кажется, был. А теперь… вот. Лежу раненый, весь в грязи, и мальчик меня спасает. Иронично».

Коля вдруг вспомнил про компас, про блокнот, про Стаса – и они показались далекими, почти ненастоящими. Здесь, в тесном пространстве гаража, пахнущем чудом и кровью, начиналась другая жизнь.

– Меня Коля зовут, – сказал он.

«Коля, – повторил пес, пробуя имя на вкус. – Коротко. Хорошо. – Помолчал. – Коля, я, кажется, умираю. Не хотел тебя пугать. Но это так».

Коля посмотрел на рану. Бинт уже начал розоветь.

– Нет, – сказал он жестко. – Я тебя нашёл – значит, вытащу. Понял? Ты держись. Я сейчас… я что-нибудь придумаю.

Он не знал, что именно придумает. Но внутри, там, где час назад был холодный ком обиды, разгорался живой, горячий огонек. И этот огонек шептал: ты не один. И он тоже не один.

Пес медленно моргнул. В ответ в голове Коли прозвучало едва слышно, но отчетливо:

«Договорились».

Глава 2. Раненый аристократ

Тишина в гараже давила на уши. Коля сидел на табурете, вцепившись пальцами в колени так, что побелели костяшки, и смотрел на пса. В тусклом свете дедовой лампочки собачьи глаза казались пугающе осмысленными. Не тупыми, не испуганными – понимающими.

«Ты меня слышишь?»

Коля судорожно кивнул. Потом мотнул головой. Потом зажал уши ладонями.

– Нет, – сказал он вслух. Голос прозвучал тонко, чуть не срываясь в фальцет. – Нет. Это не… Я всё равно не могу в это поверить! Это слишком невероятно, чтобы быть правдой. Я просто устал. Я ударился головой, когда падал в лужу. Сотрясение. Или… или это игра воображения. Я же хотел, чтобы он говорил. Думал про это. Вот мозг и…

Он замолчал. Пёс не отводил взгляда. И тогда мысль пришла снова – отчётливее, хотя и с помехами, как радио, которое никак не настроится:

«Ты… не сумасшедший. К сожалению. – В голосе послышалась слабая, почти больная усмешка. – Я тоже… не хочу в это верить. Но факты… упрямая… штука. Ранен, – мысль эхом отдалась в висках Коли. – Подстрелен, избит и… заперт в теле блохастого млекопитающего. Скверный выдался вторник».

Коля убрал ладони от ушей. Сердце колотилось где-то в горле, и он физически чувствовал, как кровь шумит в висках.

– Докажи, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Скажи что-нибудь, чего я не могу знать. Что-нибудь про… про меня.

Пёс закрыл глаза. Бока его тяжело вздымались – рана явно давала о себе знать. Коля уже решил, что тот потерял сознание, когда мысль пришла снова – медленная, вязкая, как патока:

«У тебя… в кармане… огрызок карандаша. Красного. И… монета. Десять копеек. С дырочкой. Ты её вертишь… когда нервничаешь».

Коля машинально сунул руку в карман джинсов. Пальцы нащупали монету – да, ту самую, с дырочкой, которую он нашёл летом на пляже. И красный огрызок. Откуда пёс… если только…

– Ладно, – выдохнул он. – Ладно. Допустим. Ты… вы… действително говорите. Но как? Почему? Что произошло?

«Попробую…Был… человеком. – Слова давались с трудом, прорывались сквозь боль, спотыкались. – Лондон. Сыщик. Набережная… Темза. Туман. Я ждал… кого-то. Информатора. А потом… – Он запнулся, и в голове Коли пронеслось не слово, а ощущение: резкий удар, искры, тело перестаёт слушаться. – Электричество. И… свет. Белый. Слепящий. Лаборатория. Люди… в масках. Они… что-то делали с головой. Выскребали».

Пёс вдруг заскулил – по-настоящему, животным скулежом, и одновременно мысль ударила рвано, с провалами:

«Палимпсест… слышишь? Это слово… оно… как заноза. Не могу… забыть. Архетип. Стабильность носителя. Они повторяли. Снова и снова…»

– Хватит! – Коля подался вперёд, сам не зная, зачем. – Хватит, не надо. Вы… вы только рану бередите.

Он положил ладонь на здоровое плечо пса, чувствуя под пальцами жёсткую, грязную шерсть. И тут его накрыло. Страх. Он в гараже. Ночью. Один. С собакой, которая говорит у него в голове и утверждает, что была человеком. А если это ловушка? Если он сейчас сойдёт с ума? Если это заразно?

«Я… не заразен, – пришла слабая, едва слышная мысль. – Насколько… мне известно».

Коля дёрнулся.

– Ты… вы… читаете мои мысли?!

«Нет. – Пёс с трудом приоткрыл глаза. – Только… когда ты… очень громко думаешь. Извини. Не контролирую… это».

Коля отнял руку, словно обжёгся. Вскочил с табурета, прошёлся по гаражу – три шага туда, три обратно. Потом остановился, упёрся кулаками в верстак.

– Я должен уйти, – сказал он, не оборачиваясь. – Позвать кого-то. Взрослого. Дед знает, что…

«Ты… не уйдёшь». Мысль была спокойной, почти равнодушной.

– Это ещё почему?

«Потому что… если уйдёшь – я умру. Кровь… не остановится. А ты… не сможешь… с этим жить. Я вижу. Я знаю.».

Коля обернулся. Пёс смотрел на него – жёлтые глаза в тусклом свете, и в них не было ни мольбы, ни хитрости. Только констатация факта.

– Ненавижу, когда так говорят, – выдохнул Коля. – «Ты не сможешь». Откуда вы знаете, что я смогу, а что нет?

«Потому что… ты спас меня. На свалке. Не зная… кто я. Просто… потому что живой. – Мысль прервалась кашлем – настоящим, собачьим, с хрипом. – Такие… не бросают».

Коля стоял, сжимая и разжимая кулаки. В голове метались обрывки: лаборатория, палимпсест, архетип. И откуда-то из глубины – противное, гадкое желание: «А что, если я просто выйду и закрою ворота? Никто не узнает. Он же не человек. Он собака. Умирают собаки – это нормально». Коля зажмурился, тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Стыд обжёг щёки.

– Чёрт с вами, – сказал он сквозь зубы. – Лежите смирно. Я сейчас.

Он нашёл на верстаке старую железную кружку, сполоснул технической водой, налил чистой из бутылки. В сумке с дедовыми инструментами пошарил и выудил неприкосновенный запас: кусок чёрствого хлеба в пергаменте и треть батона копчёной колбасы. Принёс всё к лежанке.

– Ешьте, – буркнул он, не глядя на пса. – Только не говорите ничего. Дайте мне подумать.

«Я… не умею жевать молча!» – в мыслях проскользнула слабая попытка шутки.

– Не умничайте.

Коля опустился на корточки, отломил кусок колбасы, протянул на ладони.

«Свинина? Копченая? Очаровательно…» Пёс попытался приподняться на передних лапах, но конечности разъехались. Арчибальд взял угощение поразительно аккуратно, стараясь не задеть кожу Коли клыками. «Слишком много соли, – прокомментировал он в голове Коли, жадно глотая. – Но… калории сейчас не помешают».