Приключения Веселундии. Шесть историй

– Сюда, кажется, давно не заглядывало ничего хорошего, – тихо констатировал Джо-Джо.

– Это оно, – прошептала Гизмо. – Источник. Поглотитель.

– Нутром чую, – Ворчун крепче прижал к груди банку с вареньем, словно это священный грааль. – Тут пахнет бедой. Настоящей, липкой.

В центре поляны, тяжело и медленно, вращался Чёрный Карусель. Он скрипел на каждом обороте, издавая звуки, похожие на стон. Вместо резвых лошадок – какие-то искореженные тени с пустыми глазницами. Вместо весёлых фонариков – тусклые, мигающие лампы, похожие на умирающих светляков.

– Джо-Джо, я не буду, – запищал Бублик, прижимая уши. – Смотри, у неё глаза. В центре. И они смотрят. Прямо на меня.

И правда – в самой сердцевине карусели, на оси, тускло тлели два красных огонька. И создавалось стойкое ощущение, что этот взгляд не просто следит – он сканирует, выискивает самое слабое место.

Внутри карусели

– А нам туда и надо, – сказал Джо-Джо, и в его голосе впервые прозвучала не игра, а сталь. – Где живёт страх, там и ключ от него спрятан. – Он сжал Тихона так, что костяшки побелели. – Ну что, кто готов посмеяться в лицо этой… штуковине?

– Я… пожалуй, – выдохнул Пусик, прячась за его спиной, но не отпуская рукав.

– Я всегда готов! – чихнул Бублик от нервного напряжения.

– Тогда в атаку! – Гизмо взвела курок «Смехометра». – Пусть узнают, каков на вкус наш хохот!

– Эхо-Ядро где-то там, – она кивнула в сторону Чёрного Озера у подножия карусели. Вода в нём была чёрной и отражала только звёзды, будто само небо утонуло.

Слуны вынырнули из воды беззвучно, как тени. Бесформенные, тягучие, со щупальцами из сгустившейся мглы. Их шёпот резал по нервам, заставляя кожу покрываться мурашками:

– Зачем вы лезете туда, где вам не рады? Вы портите гармонию…

– Гармонию? – Джо-Джо фыркнул. – Вы похожи на мою старую кроссовку после лужи! И пахнете так же!

Он щекотнул Пусика за ухом, тот неожиданно фыркнул, и Джо-Джо крикнул:

– Гизмо, давай полный залп!

«Смехомет» взревел, вобрав в себя сдавленный хохот Бублика, нервный смешок Пусика и собственное старательное «ха-ха!» Джо-Джо. Звуковая волна пошла в цель… и на полпути будто упёрлась в невидимую стену. Звук захлебнулся, а вместо него из озера поднялся густой, чёрный туман. Он окутал их с головой. В глазах потемнело, в ушах зазвенела тишина, по спине пробежал холодок.

– Что происходит? Почему не работает? – в голосе Гизмо прозвучала паника.

– Подвох! Это Хохи так шутят? – залаял Бублик.

– Вот сейчас бы тарелочку борща… – простонал Ворчун, закрывая лицо руками.

– Не разбегаться! Держитесь друг за друга! – закричал Джо-Джо, пытаясь пробить взглядом пелену.

Из тумана поплыли голоса Слунов, теперь уже внятные и ядовитые:

– Ваши игрушки здесь бесполезны. Ваш смех – пустой звук. Вы останетесь здесь. А ваш город… он скоро забудет, что такое смеяться. И забудет про вас.

– Они… могут быть правы, – сдался Ворчун. – Без голоса город умрёт. Мы опоздали.

Ловушка и снова Пусик

– Всем разбежаться! – отчаянно крикнул Джо-Джо. – Туман не сможет удержать всех сразу, он рассеется!

Но было поздно. С глухим лязгом вокруг них выросли из земли толстые, ржавые прутья решётки. Они оказались в клетке. Большой, нелепой, как для цирковых медведей.

– Ловушка… – безнадёжно прошептала Гизмо, опуская «Смехомет». – Всё. Мои мозги здесь не работают. Я ничего не могу придумать…

– О, если бы мы умели смеяться, мы бы сейчас покатились! – зашелестели Слуны. – Но, к счастью, мы лишены этой глупости. А потому…

Их речь прервал новый, резкий голос, прозвучавший из гущи тумана:

– Идиоты! Вы клюёте на подделки! Настоящая угроза идёт с Севера! Отряд хохотунов уже у ворот Карусели! Немедленно туда!

И туман начал быстро рассеиваться. Слуны исчезли.

– Что… что это было? – нервно рассмеялся Джо-Джо. – И где, кстати, Пусик? Его тут нет!

К решётке приблизилась одна из оставшихся тенистых фигур. И тонким, дрожащим, очень знакомым голоском произнесла:

– Конечно… ик… меня тут нет… – Фигура начала таять, расплываться, и на её месте оказался дрожащий, полупрозрачный, но невероятно гордый собой Пусик. – Потому что я… я не в клетке.

– Ты гений! – Гизмо чуть не подпрыгнула. – Ты же привидение! Ты прошёл сквозь решётку и притворился одним из них! Пусик, да ты герой!

– Э-это всё замечательно, – осторожно вставил Джо-Джо. – Но мы-то всё ещё в клетке. А они сейчас вернутся.

– Я не хочу вас перебивать, – пропел Пусик, – но вы забыли. Про Тихона.

– Точно! – глаза Гизмо загорелись. – Будильник! Он не машина, он живой! И он умеет открывать!

– Совсем головой от страха тронулся! – Джо-Джо вытащил Тихона. Тот дрожал в его руках, но не от страха – от негодования и готовности к бою.

– Ну, давай, старина, выручай!

Джо-Джо прижал трещащий корпус будильника к холодному металлу решётки.

– Спой им, спой! Колыбельную или марш – без разницы!

Тихон взвизгнул, завибрировал, и по прутьям пробежала волна густого, ледяного звука. Металл покрылся инеем, заскрипел и стал хрупким.

– Ворчун, твой выход! – скомандовал Джо-Джо.

– Куда это? – начал было гном, но, взглянув на ледяные прутья, понял. Разбежался и с громким рёвом («За борщ!») ударил в них плечом. Решётка звонко разлетелась на тысячи сверкающих осколков.

– Свободны! – выдохнул Джо-Джо. – Все, вразброс, к карусели! Гизмо, заряжай пушку!

Последний оборот

Гизмо выставила «Смехомет» и нажала на главную, красную кнопку. Аппарат выстрелил залпом сверкающих, смеющихся пузырей. Они лопались о стойки карусели с весёлыми хлопками, и та застонала – теперь уже не злобно, а с облегчением. Тени на лошадках завертелись в последнем вихре и начали рассыпаться, как пепел.

Красные глаза в центре мигнули. Ещё раз. И погасли.

Карусель остановилась. Воцарилась тишина – но теперь это была просто тишина. Пустота, а не угроза.

– Получилось? – прошептал Пусик, выглядывая из-за Джо-Джо.

– Она больше не живая, – осторожно подошла ближе Гизмо. – Просто старая карусель. Грустная.

– Тогда давайте её развеселим, – решил Джо-Джо. – Ворчун! Варенье, давай сюда!

– Какое ещё… А, – Ворчун вздохнул, увидев всеобщие ожидающие взгляды. – Ладно уж, чертовы сентиментальные романтики…

Он открыл банку. Оттуда вырвался не просто запах малины – пахнуло тёплой печкой, безопасностью и тем самым летом из детства. Это было не просто варенье, а Смеходжем, который варили в Веселундии в самые пасмурные дни.

Карусель вздрогнула… и заиграла. Сначала одна нота, потом другая. Тихая, простая мелодия. Лошадки (оказывается, они были деревянными и даже симпатичными!) подняли головы. Лампы зажглись тёплым, жёлтым светом.

Из-за одной из стоек вышла девочка. Платье в пятнах, в руках – кукла с оторванной головой.

– Я не хотела помогать им… – её голос сорвался. – После того как папа ушёл, мама перестала смеяться. Я думала, если соберу все смехи в мире и отдам ей…

Джо-Джо присел перед ней на корточки.

– А что она говорила тебе, когда ты смеялась?

– Что я… как солнечный зайчик. Самый яркий.

– Ну так будь им! – он протянул ей «Смехомет». – Смех нельзя украсть и спрятать в банку. Его можно только отдать. И тогда он возвращается вдвойне.

Девочка вытерла лицо, всхлипнула… и неуверенно улыбнулась.

– Она улыбается, – прошептала Гизмо.

– Ей просто было одиноко и страшно, – кивнул Джо-Джо. – А теперь она вспомнила, как это.

– А Слуны? – спросил Пусик. – Они исчезли? Мы их победили?

– Вряд ли, – покачала головой Гизмо. – Скорее, отступили. Без Карусели они слабее. Но они ещё вернутся. За другим.

– Моими тапочками, например… – мрачно предположил Ворчун, поглядывая на свои прохудившиеся башмаки.

Четыре кристалла и недоделанная история

Когда карусель окончательно затихла (теперь уже по-мирному), Лира (так звали девочку) провела их по потайной лестнице под вращающимся полом. Там, в комнатке, пахнущей пылью и старым деревом, висел портрет. На нём – улыбающийся мужчина в цилиндре, который держал в руках четыре сверкающих кристалла.

– Папа искал их… – Лира дотронулась до холста, и краски на мгновение ожили. Человек на портрете шагнул в сторону, а кристаллы рассыпались по карте. – Он говорил, что когда-то наш мир пел на четыре голоса.

– Четыре голоса? – фыркнул Ворчун, пытаясь достать из бороды прилипшую жевательную резинку. – Да он тут и одним-то охрип. Вы серьёзно верите в эти стекляшки?

Джо-Джо промолчал. Внутри что-то екнуло: «А если это всё выдумки? Если мы зря рисковали?» Он вспомнил, как год назад клялся маме, что найдёт способ вернуть её улыбку. И не нашёл. Тогда он тоже верил в сказки.

Лира открыла старый сундук. Из него пышнул свет. Внутри лежала карта, вышитая чем-то, похожим на лунные лучи и паутину.

– Смех – его Слуны унесли туда, где рождаются и умирают шутки. Музыка – её заточили в Лесу, который сам забыл свои песни. Мечта – её упрятали так высоко, чтобы никто не дотянулся. А правда… – голос Лиры дрогнул, – она в доме, который все видят, но делают вид, что нет.

– Правда в доме-призраке? – скрестил руки Ворчун. – О, прекрасно! Может, она у меня в кармане притаилась? Рядом с дыркой?

Джо-Джо поднял с пола один из крошечных, тусклых осколков – возможно, от тех самых кристаллов. Тот слабо теплился в его ладони. «А если мы всё вернём, а мама… так и останется тихой?» Но вслух он сказал иначе:

– Зачем они нужны? Что будет, если их собрать?

– Они как струны, – провела пальцем по карте Лира, и нити засветились. – Если одна лопнет, мелодия становится фальшивой. Без смеха – нет лёгкости. Без музыки – нет ритма. Без мечты – некуда идти. А без правды… – она посмотрела на своё отражение в луже на полу, – всё становится ненастоящим. Игрушкой.

– Настоящее, ненастоящее… – проворчал Ворчун, тяжело опускаясь на ящик. – Я проголодался. Дайте хоть пельмень. Или ложку борща. Хоть что-то съедобное, а не эту мистическую лапшу!

Гизмо, достав увеличительное стекло, проигнорировала его:

– Как их искать?

– Каждый спрятан там, где боится самого себя, – Лира достала из кармана маленький ключик в форме слезинки. – Смех боится тишины. Музыка – забвения. Мечта – насмешек. А правда… – она сглотнула комок в горле, – боится, что её узнают.

Пусик дёрнул Джо-Джо за рукав:

– А когда мы всё найдём, что будет?

Лира вдруг улыбнулась – по-настоящему, впервые.

– Мир запоёт. Не идеально. С фальшивыми нотами, с хрипотцой, со слезами. Но это будет его настоящий голос. Со всеми трещинами.

«Настоящий…» – Джо-Джо сжал кулаки. Ему дико захотелось сбросить с лица эту вечную, натянутую улыбку и закричать: «А я не хочу быть настоящим! Настоящий я – это просто комок страха!» Но вместо этого он просто взял ключ из её ладони.

– Пойдёмте уже! – поднялся Ворчун, отряхиваясь. – А то я тут костенею. И кто вас потом будет вытаскивать из очередной западни, а?

Когда они уходили, Лира начала напевать. Сначала тихо, сбиваясь. Но голос креп. И Тихон у Джо-Джо в кармане отозвался тихим, чистым звоном. Джо-Джо обернулся:

– А тебе не страшно одной?

– Страшно, – честно сказала она. – Но если я уйду, Карусель снова уснёт. И они могут вернуться. Я не дам.

– Геройская глупость, – буркнул Ворчун, но сунул ей в руку вторую, запасную баночку варенья. – На. Чтобы слаще было.

Лира рассмеялась, и карусель позади неё медленно тронулась с места, а на её крыше расцвели нарисованные маргаритки. Джо-Джо смотрел на ключ и думал: «А что, если главное – не победить, а просто не сломаться, пока идёшь?»

Их путь только начинался.

Их страхи – тоже.

Подарок из прошлого

На прощанье карусель сделала им подарок. На одном из седёл появился маленький свёрток. Джо-Джо развернул его. Внутри лежал золотой жетон с надписью: «Когда смеётся сердце – тьме остаётся только уйти».

– Пригодится, – усмехнулся Джо-Джо, зажимая жетон в кулаке. – Это ещё не конец. Даже не близко.

Они покинули «Веселярий». А сзади, медленно набирая силу, снова зазвучала музыка, детский смех и весёлые крики с самой быстрой лошадки.

Часть вторая

Глава 1: Там, где прячется тишина

Лес без звуков

Едва они отступили от Веселярия, как ветер затих. Так резко, что Пусик споткнулся о собственную тень. Да-да, именно о тень, хотя все вроде бы знают, что у привидений их нет и быть не может. Но факт остаётся фактом: Пусик пошатнулся и чуть не упал, наткнувшись на тёмное пятно под ногами. Листья на деревьях замерли, будто их вырезали из бумаги. Трава под сапогами не шуршала, а приминалась беззвучно. Птицы… их просто не было. Или были, но молчали, как рыбы.

– Эй, а кто выключил звук? – нахмурился Ворчун, шлёпнув себя по уху. От этого его борода заколыхалась, как мочалка. – Или я оглох от твоих бесконечных каламбуров, Джо-Джо?

– О, если бы! – мальчишка щёлкнул крышкой Тихона. Будильник звякнул глухо, утробно – будто из глубины колодца. – Похоже, тут всё замолкло напрочь. Даже эхо сдохло.

Гизмо провела ладонью по стволу ближайшей сосны. Кора была необычайно гладкой и холодной, как леденец, который уже не тает.

– Это он. Лес Тишины, – прошептала она, поправляя сползшие очки. – Он впитывает не просто звуки. Он пьёт саму их возможность. Желание их издать.

Перед ними лежал лес, в котором мир застыл. Их шаги отдавались не привычным «шарк-шарк», а каким-то приглушённым «пуф-пуф», точно они шли по перине.

Пусик старался дышать как можно тише. Он дрожал мелкой дрожью, и контуры его тела слегка расплывались.

– Я ненавижу такую тишину, – выдавил он шёпотом. – В ней кто-то есть. Кто-то дышит… но это не мы.

Гизмо достала СвистоКомпас – штуковину в форме улитки, усеянную медными шестерёнками. Он должен был вести на самый громкий звук в округе. Стрелка бешено металась, утыкаясь то в одну, то в другую сторону, словно пыталась сбежать с циферблата.

– Тишина слишком густая, – она постучала по прибору гаечным ключом. – Кто-то проглотил звуки. Целиком. Как ты, Ворчун, когда-то проглотил тот черничный пирог.

– Это был стратегический запас на чёрный день! – возмутился гном, тут же полез в бороду и вытащил оттуда засохший изюм. – И вообще, не отвлекай!

– А кто может проглотить звуки? – перебил Джо-Джо, оглядываясь.

– Тот, кто до смерти боится, что его услышат, – задумчиво ответила Гизмо. – Кто хочет, чтобы его забыли.

Вдруг на стволах деревьев они заметили странные знаки. Словно ноты, нацарапанные мелом. И каждая была перечёркнута жирным крестом.

– Это же… музыка? – прошептал Джо-Джо, касаясь одной из зачёркнутых скрипичных ключей.

– Музыка, которую запретили, – кивнула Гизмо. – Близко. Очень.

И правда – вскоре между стволами зашевелилось нечто. Огромное, скрипучее, будто собранное из старых часовых механизмов, нотных линеек и потрёпанных книжных переплётов. У существа не было рта. Зато были глаза – два скрипичных ключа, вставленные вместо зрачков.

– Кто вы… – голос прозвучал не снаружи, а прямо у них в голове, – …и зачем пытаетесь разбудить то, что должно спать?

Джо-Джо сделал шаг вперёд, крепче сжимая Тихона:

– Мы ищем Песню. Ту, что заставляла Веселундию смеяться и танцевать. Без неё всё… плоское.

– Сердца ломаются, – заскрипели шестерёнки в груди у Стража. – Как и те, кто слушал слишком внимательно. Песни здесь нет. Её забрали. Потому что однажды от неё стало очень больно.

– Но боль – это не вина музыки, – тихо сказала Гизмо. – Это значит, кто-то слушал не сердцем, а страхом.

Существо задумалось. Скрипичные ключи-глаза мерцали.

– Покажите… что вы умеете. Без слов. Только… намерением.

Они неловко встали в круг. Джо-Джо взял Тихона и тряхнул его – но тот беззвучно открыл крышку. Бублик вдруг пустился в пляс, забавно топая лапками и виляя ушами. Гизмо выдула из специальной трубки пузырь, который, переливаясь, стал похож на партитуру. Даже Ворчун… к всеобщему удивлению, достал ложку и начал ею дирижировать невидимому оркестру, хмуря брови и кивая. А Пусик так жалобно и мелодично завыл, что у Стража даже шестерёнки на мгновение замерли.

Звуков не было. Но в воздухе что-то происходило. Звучало где-то за гранью слуха – в груди, в висках, в кончиках пальцев.

Глаза Стража расширились. Всё его тело издало тихий, чистый звон, как удар хрустального бокала. И вдруг – ПЛИПС! – раздался первый, настоящий звук. Как капля, упавшая в лужу. Потом ещё одна. И ещё. И вот уже мелодия, робкая, как первый росток, поползла по лесу.

Тишина дрогнула. И отступила.

Страж медленно, со скрипом, отступил в сторону. За ним, под переплетением гигантских корней, зиял вход в пещеру.

– Здесь. Голоса, которые этот лес когда-то знал. Возьмите один. Если ваше сердце… чистое.

Пещера голосов

Внутри пещеры было не темно. Стены светились мягким золотым светом – они были усыпаны нотными знаками, которые словно дышали. В центре, на небольшом каменном постаменте, лежал кристалл. Он пульсировал тихим, тёплым светом. Джо-Джо протянул к нему руку – и кристалл вспыхнул ярче.

Гизмо замерла, уставившись на экран своего прибора.

– Частоты… они совпадают с записью детских голосов из архивов Веселундии. Они сохранились. Несмотря ни на что. – Она выдохнула. – Это он. Первый голос.

– Что ж, раз сохранились, – Ворчун деловито сунул кристалл в свой бездонный мешок, – значит, ещё пригодятся. Как мои носки после стирки.

– Он звучит… как воскресное утро у бабушки в деревне, – сказал Пусик, и на его лице расплылась самая настоящая улыбка.

В тот же миг по пещере прокатился лёгкий, звонкий смех. Детский. Потом снова стало тихо. Но теперь это была не мёртвая, а какая-то… добрая тишина. Та, после которой хочется говорить шёпотом.

На опушке леса Джо-Джо остановился, глядя на алый, размытый закат.

– Следующий… там, где свет слепит глаза…

– …и плавит мозги, – вздохнул Ворчун, натягивая на лоб шляпу с дыркой. – Надеюсь, у них там есть тень. И компот.

Пусик, забравшись на плечо Гизмо, поправил свой шарф:

– А если мы…

– «А если» оставь сказочникам, – гном швырнул в него сорванной ягодой. – В реальности нужны припасы. Носки. И ещё кое-что.

– Кстати о припасах… – перебил Джо-Джо, потирая живот. – Я есть хочу. Не помешало бы встать лагерем, отдышаться и подзаправиться.

– И почему мы не взяли Плюшку-3000? – мечтательно вздохнул Пусик. – Он бы сейчас такой торт испёк… с шестерёнками из марципана!

– «С шестерёнками, с шестерёнками», – передразнил его Ворчун. – Радуйся, что у вас я есть! А у меня, между прочим, кое-что припасено. Будете все сыты и довольны, как слизни в огороде!

Гном самодовольно хмыкнул и заковылял в поисках подходящей полянки. Остальные, не раздумывая, поплелись за ним. В этом не было ни капли сомнений: если Ворчун взялся за еду – будет пир на весь мир.

Лес Тишины остался позади, но его мелодия теперь тихо позванивала у Джо-Джо в рюкзаке – напоминала, что даже в полной тишине можно услышать музыку, если очень захотеть.

Джо-Джо чувствовал: впереди ждёт ещё одно испытание. Где-то там был второй кристалл. И, возможно, спрятан он не во тьме, а в чересчур ярком, выжигающем свете…

Глава 2: Солнце, которое не смеётся

Золотой свет и странный город

На следующее утро Джо-Джо проснулся оттого, что что-то нещадно било по глазам. Это было солнце. Но не то, ласковое, сонное. Оно висело в небе ослепительным, безжалостным диском, словно кто-то выкрутил натуру на максимум и открутил ручку.

– Ай! – вскрикнул он, зажмуриваясь. – Ты чего, светило, так злишься?

Даже Ворчун, вечно жаловавшийся на сырость и туман, кутался в плащ, пытаясь спрятаться от лучей.

– Тут даже тени сгорают! – проворчал он. – Будто мир выбелили до дыр.

Гизмо надела специальные очки с радужными стёклами.

– Мы на пороге. Город Солнца. Здесь всегда день. Без перерыва.

– А ночь? – зевнул Пусик, прячась в тени от шляпы Ворчуна. – Она когда?

– Никогда, – буркнул гном. – Вот и пойми этих чудаков. Ночью-то как раз и уютно!

Они подошли к сияющим, отполированным до зеркального блеска воротам. Их встретил дозорный в зеркальных очках и с улыбкой настолько широкой, что она, казалось, вот-вот порвёт ему щёки.

– Добро пожаловать в Лаксиян! – пропел он. – Город, где печаль вне закона! Улыбаться – обязательно! Хмуриться – строго запрещено!

– Как это? – удивился Джо-Джо. – А если мне просто… грустно немного?

– За этим следит Смеховой Патруль! – дозорный щёлкнул каблуками. – Они моментально подберут вам шутку, анекдот или щекотку. Гарантия – сто процентов!

Шутки по расписанию

Лаксиян ослеплял. Всё сверкало, бликовало, отражало свет. Дома, мостовые, фонари – всё будто было вырезано из одного куска солнца. Даже коты, греющиеся на подоконниках, носили крошечные тёмные очки.

На каждом столбе висели плакаты:

«УЛЫБАЙСЯ! Даже если не хочется!»

«ШУТКА – лучшее лекарство. Особенно вместо горьких пилюль!»

– Мне это не весело, – шепнул Джо-Джо Гизмо. – Мне от этого жутко. Все будто куклы.

– Куклы в вечном спектакле, – кивнула она. – А ведь именно здесь, по легенде, родился второй голос Веселундии… голос чистого, неудержимого хохота.

– Только сейчас этот смех… пустой, – прошептал Пусик. – Как шарик, из которого вылетел весь гелий.

На центральной площади возвышался памятник – гигантский колокол в форме ухмыляющейся рожи. Под ним толпились жители. Все – как на подбор, с одинаковыми, нарисованными улыбками.

– Сейчас будет Великая Пятничная Шутка! – прошептал кто-то рядом. – Самое весёлое событие недели!

На сцену взбежал Главный Шутеха в пёстром костюме.

– Внимание, вопрос! Что сказал скелет, заходя в бар? – Он сделал драматическую паузу. – «ДАЙТЕ МНЕ ПИВА И… МОПА-А-АТ!» Ха-ха-ха-ха-ХААА!!!

Толпа дружно захохотала. Но Джо-Джо почувствовал кожей – смех был фальшивым. Он не взлетал вверх, а падал на мостовую, плоский и тяжёлый, как доска.

Вдруг он заметил девочку. Она сидела у подножия фонтана (который, конечно же, бил вверх сверкающей водяной пылью) и не смеялась. Просто смотрела в воду, где плавали золотые рыбки-бутафорки.

– Почему ты не улыбаешься? – осторожно спросил Джо-Джо, подсаживаясь.

– Потому что мой смех спрятали, – прошептала она, не поднимая глаз. – Вместе с тем самым, настоящим голосом. Его заперли, когда решили, что грустить – стыдно.

Девочку звали Луна. Она отвела их к потайной дверце, скрытой за задником сцены. Винтовая лестница уходила глубоко вниз. И оказалось, что под сияющим городом лежит целое подземелье. И там было… темно. И прохладно.

– Здесь хранили настоящее веселье, – сказала Луна, зажигая старую керосиновую лампу. – Шутки, которые могут быть грустными. Смех, после которого хочется плакать. Но потом пришли те, кто сказал, что идеал – это только радость. И замуровали всё неидеальное.

Луна вела их через лабиринт, пахнущий пылью, старыми книгами и страхом. Внезапно стены с грохотом поползли навстречу друг другу.

– Ловушка! – крикнула Гизмо, ударив кулаком по кирпичу с едва заметным знаком. Пол под ногами дрогнул и провалился, открывая чёрную бездну.

– Замечательно! Теперь мы полетим вникуда! – завопил Ворчун, цепляясь за торчащие корни.

– Не ной! – Джо-Джо схватил за руку Пусика и прыгнул через пропасть. – Помнишь, как мы играли в «горячую лаву» дома?

– Когда прыгали с дивана на кресло? – пискнул Пусик. – Конечно! Твоя мама тогда кричала: «Прыгайте выше! Страх – это просто пыль под кроватью!»

Они нашли сундук. Старый, обитый потрескавшейся кожей, покрытый вековой пылью. Он открылся со звуком, от которого все вздрогнули. Внутри лежали потрёпанные книжки с анекдотами, разноцветные клоунские парики, тряпичные куклы с кривыми улыбками… и второй кристалл. Он светился мягким, медовым светом и тихонько, будто про себя, посмеивался.