Однажды Аргентина

– Ну-ка, дай хоть тебя потрогать.

И, крепко пожав ее руку, он развернулся и, что ж тут поделать, исчез в коридоре галереи.

19

В десять лет я решил, что пора мне, как и всем остальным членам семьи, тоже пойти к психологу. Эта мысль посетила меня ранним летним утром, в домишке, который мы снимали на пляже в Вилья-Хесель. Тогда я даже в фантазиях не мог вообразить себя в Испании, а какому испанцу взбредет в голову посещать психоаналитика во время каникул в Бенидорме или Торремолиносе? Тем утром я хорошенько порыдал, повертелся в постели, поныл поубедительнее, и родители, у которых за плечами было немало лет терапии, наконец сдались.

Кабинет психолога был идеально квадратен. Помню, что, войдя, я первым делом заинтересовался, одинаковы ли его стены в длину и ширину. К моему разочарованию, никакого дивана там не оказалось. Только широкий стол с двумя черными кожаными креслами по обе стороны. Слева от двери висела доска. Доктор Фрейдемберг показалась мне милой и не такой умной, как мама; может, поэтому она слушала меня так внимательно. Я очень удивился, что она не расспрашивает меня ни о семье, ни о моих переживаниях, ни о вранье. Она задавала какие-то общие вопросы. Видимо, в том-то и заключался подвох: вопросы казались слишком простыми, а сеньора слушала слишком внимательно. Доктор Фрейдемберг никогда не спрашивала о том, что действительно хотела знать, а ходила кругами, постепенно беря меня в оцепление, поджидая, когда я утрачу бдительность.

На одной из сессий она сменила тактику и попросила меня нарисовать что-нибудь на доске. Мне пришло в голову скопировать карикатуру моего одноклассника Агирребенгоа, талантливого художника-левши. Я несколько минут трудился над рисунком; зная, что доктор Фрейдемберг наблюдает за мной, я пытался не подавать виду, что копирую по памяти. Она спросила, что это я нарисовал. Я объяснил, а она что-то ответила, и у меня возникло неприятное чувство, что ее ответ имел мало отношения к рисунку. Я слегка напрягся: если доктор Фрейдемберг не соберется с мыслями, мы так никуда и не продвинемся.

Она попросила меня нарисовать что-нибудь еще. Что? спросил я. Что хочешь, ответила она, что-нибудь, что тебе нравится, что придет в голову. Непростая задача: это ведь абсолютно разные вещи. Тогда, поскольку мне в голову ничего не шло, я просто начал считать. Своим самым аккуратным почерком, чтобы доктор Фрейдемберг могла следить за моими вычислениями, я умножал трехзначные числа на трехзначные; затем разделил результат на один из множителей и получил коэффициент, идентичный другому множителю. Когда я спросил у доктора Фрейдемберг, можно ли воспользоваться калькулятором для самопроверки, она со вздохом ответила, что наше время вышло.

– Ну как, милый? – мама, ждавшая в коридоре, закрыла журнал.

– Хуже, чем в школе, – ответил я, – думаю, я все завалил.

20

В тот год, когда родители отвели меня к психологу, у нас появилась домработница по имени Сильвина. С понедельника по пятницу в календарь моего детства вписаны десятки имен разных девушек. Для всех них мама была «сеньорой», хотя саму ее это слово ужасно смущало, и она пыталась выглядеть в их глазах серьезно, как учительница. Папа был «сеньором», обращался ко всем девушкам на «вы» и не особо им доверял. Может, он слишком хорошо помнил случай с Глэдис из провинции Чако: однажды летом, вернувшись в город без предупреждения, родители застали Глэдис в их супружеской кровати с двумя мужчинами.

Глэдис плохо себя вела, сообщили мне мама с папой на следующее утро. А я с тоской смотрел, как она печально пытается улыбаться мне своей вставной челюстью. Я огорчался из-за предстоящей разлуки, потому что очень любил Глэдис, а она научила меня читать слова, которые ее, в свою очередь, научила писать моя мама. Глэдис плохо себя вела, сказал папа, и я очень удивился, потому что обычно это Глэдис так жаловалась на меня родителям. У нее была темная сухая кожа, и на прощание она крепко меня обняла, утирая глиняные слезы.

Родом они были с севера Аргентины или из Парагвая. Пили сладкое мате. За редким исключением не умели читать. Но разве сам я знал хоть что-то об их мире и языке? Я даже понятия не имел, где находятся Чако, Формоса, Мисьонес или Асунсьон. И не понимал, почему к нам не приходили девушки из Буэнос-Айреса. Пока не получил внеклассный урок на тему классовых различий.

– Мамуль, а почему Мария приехала к нам издалека?

– Потому что тут она нашла работу, милый, а ей нужна была работа.

– Да, но почему она не поискала работу поближе к дому?

– Ох, зайчик, не знаю, может, она решила, что здесь ей будет лучше.

– Так далеко от семьи?

– Да, так далеко.

– Я не понимаю.

– Ну смотри, здесь у Марии есть другая семья, разве нет? Она заботится о тебе, а мы с папой заботимся о ней. Понимаешь?

– Нет.

– Что нет, радость моя?

– Ой, ну мам!

– Послушай-ка. Там, откуда Мария, люди живут очень бедно. Поэтому она приехала в Буэнос-Айрес: решила, что здесь ей будет лучше. Поэтому мы рады, что она живет с нами, а Мария рада, что смогла приехать, пусть даже она так далеко от своей семьи. Она очень хочет работать здесь, чтобы отвезти родителям денег, так всем будет лучше. Теперь ты понимаешь?

– То есть Марии нужно много работать в Буэнос-Айресе, потому что у нее бедная семья?

– Да, милый.

– Значит, мы тоже бедные?

– Ох, сынок, с чего ты это взял?

– Ну вы же тоже много работаете. Целый день на работе! Утром уходите, а приходите поздно.

– Это потому, что нам с папой очень повезло. Повезло, что у нас много работы.

– Тогда Марии тоже очень повезло?

– Чао, малыш, чмокни меня. Я уже опаздываю на репетицию.

Только одна наша работница была из провинции Буэнос-Айрес. Она жила в пригороде, в Ла-Салада, и каждое утро приезжала к нам в Сан-Тельмо. София была высокой, как дерево, крепкой, как башня, с кудрявыми, будто проволока, волосами. Обычно она работала в шлепках, открывавших ее огромные мозолистые ступни. Она казалась постоянно охрипшей. Софию я помню работящей и ласковой женщиной. Однажды она пришла на работу с подбитым глазом, ссадинами на шее и еще более охрипшей, чем обычно. Уверяла, что это несчастный случай. Ничего серьезного. В те же выходные мои родители поехали к ней в Ла-Саладу. Съездим в гости к Софии, объяснили они мне, вернемся вечером. Я просился с ними, но мне не разрешили. Однако взамен позволили на две ночи подряд остаться с ночевкой у моего друга Ворона. В понедельник родителям позвонил муж Софии и сообщил, что она отказывается от места.

Родным языком Бениты был гуарани. В первые дни у нас дома она научила меня произносить рохауху этерей. На гуарани это обозначало что-то вроде «я тебя очень люблю». До Бениты ни одну домработницу я так не обожал и в то же время не ненавидел. Обычно она носила розовые джинсы и маечки, открывавшие пупок и едва заметную дорожку волос внизу. То, что у девушек там тоже растут волосы, показалось мне открытием мирового масштаба. Вместе мы смотрели венесуэльские сериалы (с уклоном в драму), колумбийские (с толикой иронии) и аргентинские (со смутными экзистенциальными притязаниями). Играли в шашки, и Бенита часто выигрывала.

Мы болтали, дрались, ябедничали моим родителям друг на друга. Я обзывал ее самыми постыдными словами, а она причиняла мне ответную боль равнодушием. Наемная старшая сестра, беззащитная защитница. Мне нравилось наблюдать за ней во время сиесты, пока она дремала, лежа на спине. Я стерег ее сон, временами испытывая острую потребность в том, чтобы Бенита покормила меня грудью. Слава богу, об этом не узнала доктор Фрейдемберг.

Хоть Бенита и пропускала мимо ушей мои вопросы о зле и смерти, она мгновенно запомнила правила постановки ударения в испанском языке, которые я рассказал ей как-то утром за завтраком. Я по памяти дал ей те же упражнения, что мы делали на уроке, и Бенита выполнила их так же легко, как громила меня в шашки. Она не руководствовалась ни чистым инстинктом, ни природной интуицией, ни чем-либо подобным; напротив, она отчаянно цеплялась за силу аргументов и доводов. Знаю, что был к ней несправедлив: она была именно тем, чего не хватало нашему дому.

У Лили, в отличие от предшественниц, имелось образование: противостоя всевозможным трудностям, она окончила среднюю школу в Сантьяго-дель-Эстеро c хорошими оценками. Свободно и грамотно изъяснялась на испанском языке. Мои родители питали к Лили особую нежность и нечто вроде политической благодарности: она вернула им веру в несуществующую меритократию. А глаза Лили блестели от всего, что она наблюдала вокруг.

Разумеется, она не собиралась погрязнуть в уборке чужих домов. Ей хотелось вырваться из этого как можно скорее. Поэтому она методично и тщательно изучила содержимое всех шкафов, стеллажей и ящиков в доме. Пока мы с братом были в школе, она совершала продуманные кражи. Крала зимой летнюю одежду и наоборот. Она знала, когда родители получают зарплату и где хранят ее. Тщательно продумывала размер краденого, предусмотрительно воздерживаясь от круглых или слишком мелких сумм. Прежде, чем ее поймали, Лили успела прилично поднакопить. Родители не сдали ее в полицию скорее из политического стыда, нежели из сочувствия. Если я правильно помню, Лили была нашей последней домработницей.

21

Летом в Мирамаре папа вел себя как ребенок. Ты тоже был маленьким мальчиком, пап? Ну и ну!

В Мирамаре детство уходило и возвращалось, уходило и возвращалось. Как и слова. Как ненадежные воспоминания.

Воздух был соленым, а дни полыхали. Зейде Хакобо курил тайком. Баба Лидия, нахмурив лоб, варила варенье. Бабушка Дорита с дедушкой Марио позволяли себе немного расслабиться и навещали знакомых. Среди прочих – Тимерманов и Ротов.

Сеньор Тимерман был журналистом, будущим издателем газеты «Ла Опиньон», которую диктатура впоследствии заткнет, как затыкала все, что имело мнение. Сеньора Рот, певица, была матерью двух детей, Сесилии и Ариэля. У девочки было личико актрисы[28]. У мальчика – руки музыканта[29]. Но обо всем по порядку. Ведь тогда Ариэль еще не дорос до сиденья велосипеда, а его сестра то и дело заливалась смехом. Воздушная светловолосая смеющаяся Сесилия.

Уходя ужинать, Роты просили папу присмотреть за Сесилией. Она еще не понимала, кто она такая. Папа гладил ее по светлой макушке, и ее глаза затягивалась поволокой. Ну и повезло же тебе, маленький папа, с этой твоей только прорезавшейся бородкой.

Ариэль засыпал, мурча колыбели будущему. Роты все не возвращались. Так что папа нетерпеливо шептал:

– Ну, давай же, красавица, подрастай.

Но босоногая Сесилия не росла.

Разумеется, нужно было репетировать. А на некоторые сцены уходит несколько лет. Время от времени папа повторял Сесилии на ухо:

– Расти побыстрее. Ну, давай же.

Но Сесилии хоть бы хны: она только выпрашивала у своего принца новую порцию флана. И дверь открывалась, и Роты возвращались домой.

22

Габриэла была дочерью соседей со второго этажа. Наши семьи проводили летние каникулы вместе. Балерина Габриэла. Я помню тебя высокой, хоть и знаю, что высокой ты не была. Твои соски поглощали весь свет на Вилья-Хесель. Ох уж эти коварные бикини. Замри ты хоть на мгновение, смог бы я тогда нагнать тебя по годам? Но ты крутилась, двигалась без передышки у меня перед глазами.

Да, я знаю, что твои уши немного оттопыривались, так и напрашиваясь на укус. Я не забыл и эту маленькую горбинку у тебя на носу: словно сам нос пытался вобрать твой аромат, Габриэла. У тебя были упругие ягодицы, и ты мечтала танцевать в «Колоне». Ты ходила, широко разводя стопы, а твои истертые носки смотрели в разные стороны.

Я следовал за тобой, Габриэла, ожидая, когда вырасту, но отставал. Поэтому, привыкнув перебиваться намеками, я думал, что сошел с ума, когда однажды вечером на Вилья-Хесель ты позвонила в дверь, а я оказался дома один, привет, проходи, и ты поцеловала меня не очень-то по-детски. Ты прихватила с собой полотенце и холщовую сумку. Сказала, что пришла принять душ. У тебя дома не было горячей воды. А у меня дома не было родителей и брата. Не знаю, Габриэла, понимала ли ты, что это чересчур. Ты проскользнула босыми ступнями по полу в направлении к ванной, покачиваясь на восток и на запад. Я мигом, спасибо, крикнула ты с той стороны двери, раздеваясь. Твои пятки коснулись плитки, и душ заструился многозначной тишиной, и я вслушивался в каждое движение, угадываемое за плеском воды. Там дверь на замке, и шлепанье твоих ног за дверью, тут мое сердце, тоже на замке, и плеск твоей неотложной песни.

Рассказать ли, что я шпионил за тобой? Что ты выключила воду и позвала меня? Или что я сам, чуть ли не с мольбой, потянул дверь? Сказать ли, что тогда ты открыла мне или что не удивилась, когда я вошел, и не бросилась за полотенцем, Габриэла, а позволила мне запомнить тебя? Признаться ли, что твой лобок оказался больше и темнее, чем я воображал? Сказать ли, что, возможно, тебя тронула та последняя натянутая струна детства? Что ты храбро согласилась нарушить правила, что закрыла дверь и посмотрела на меня? Что с улыбкой, обещавшей все радости иного мира, пошла ко мне, и вода вновь нахлынула, словно тишина?

Это правда случилось? Это правда? Или это ложь?

Не в этом суть.

23

Загадочная утопия эти белые халаты. Я так и не понял, почему именно этот цвет сопровождал нас во всех провалах, разделял с нами мороженое или «Фанту», стоял на страже запятнанной чести (сукин сын! меня зови как хочешь, но мать мою не смей…!), служил плащом, хлыстом или штангой футбольных ворот. Может, потому-то с нас и требовали белые халаты: пытались заставить угомониться.

И вот, значит, я как-то застегивал свою «утопию», что в то утро оказалось непросто, поскольку две пуговицы где-то потерялись. Если хватишься нижней пуговицы, можно было что-то придумать, на худой конец, передвигаться с предельной осторожностью. Но стоит только утратить верхнюю, пиши пропало. Сложно придумать неприятность похуже, если учесть, что директор школы как раз проводит перекличку перед ежегодным экзаменом по чтению вслух и собирается ставить нам печать в тетрадки. Пас, знаменщик в запасе, насмешливо смотрел на меня. Его халат выглядел безупречно.

Ну и зрелище то было! Тридцать с лишним рыцарей с шашкой наголо и развязавшимися после баталий с мячом шнурками, тридцать с лишним всадников, только доказавших свою доблесть, вдруг съеживаются от страха: дрожат в седлах, закрывшись бумажными щитами. Все принимаются судорожно точить карандаши, напрасно зубрить содержимое тетрадок или засучивать рукава, которые никак не хотят подворачиваться ровно.

Никто не решался передавать шпаргалки под пюпитрами: Мельино панически расчесывал свои потемневшие от волнения блондинистые волосы; Алонсо никак не мог сообразить, куда девать очки, и перекладывал их с носа в карман, из кармана на парту, с парты на нос; а непревзойденный нос Рамоса боролся с платком в одном из знаменитых грандиозных приступов чиха; Йепес весь взмок, оборачивая учебник и пытаясь прикрыть все непотребные каракули, которые выводил в течение года; раскрасневшийся от напряжения Ботана, казалось, был не в силах совладать со шнурками; Тальябуэ с ужасом обнаружил, что написал свою фамилию как «Таллиябуе» на каждой странице; Ирибарне ныл, что не успел вымыть руки после перемены; нападающий Герреро обдумывал, что сулит перспектива порвать отчет, полученный от директора, удрать и стать бездомным футболистом; Седрола делал домашнее задание при тайной помощи калькулятора и сверял полученные ответы с ответами гнусного зубрилы Риоса, разом превратившегося во всеми уважаемую фигуру; и только Эмсани невозмутимо перешучивался с Мизраи, дожидаясь своей очереди.

Однако мое внимание безраздельно принадлежало не им, а кое-кому другому, трагически непохожему на остальных.

Сантос был щекастым мальчиком с рано наметившимися усами. Все в классе над ним издевались. А сам он, казалось, то ли не замечал своего положения, то ли смирился, то ли ему просто было наплевать. Он был неизменной мишенью, на которой мы все отыгрывались, и поэтому глубоко в душе я им восхищался. Нужно обладать недюжинной силой или немалым мужеством, чтобы не обращать никакого внимания на одноклассников. Сам бы я на такое не решился, так что вторил остальным и отстаивал свою территорию, чтобы не стать следующим. Поговаривали, что мать Сантоса поколачивает его. А отец Сантоса был все равно что призрак: знали только, что он существует, но в глаза его никто никогда не видел. Однако меня влекли не семейные тайны, а тайна речи Сантоса. Потому что он не разговаривал. Не произносил ни единого слова.

Хоть Сантос всегда молчал, он вовсе не был немым. Его голосовые связки пребывали в отличном состоянии. Просто он отказывался говорить. Сам толком не зная почему, я угадывал некую схожесть между своей неудержимой болтливостью и его незыблемым молчанием. Когда Сантос улыбался, на щеках у него проступали ямочки, которые на любом другом лице смотрелись бы мило. Но на его страдальческом лике они казались шрамами радости. Смоляные черные волосы Сантоса были острижены почти под ноль; его белесая кожа, казалось, не знала ничего иного, кроме зимы. Я воображал, что нашим близоруким одноклассникам, должно быть, издалека лицо Сантоса видится сплошным серым пятном.

Алфавитный порядок уже выплюнул мою фамилию, и, как обычно, итоговой оценкой стало «развитие правильное чтение на отлично следует работать над орфографией и поведением». Почти все уже дали бой, в котором потерпели поражение или одержали победу, но Янес и Завадивкер все еще силились вызубрить текст, чтобы избежать неожиданностей во время чтения. Наконец настал момент, которого я так ждал. И та же буква, что призывает садиста, силача, слепого, стоика и стукача, подтолкнула Сантоса к директорскому столу. Он вышел вперед. Медленно, в своем совершенно утопическом халате. Вся ватага замолчала скорее в насмешку, чем в знак уважения.

Сантос встал напротив директора. Открыл книгу и вперил в нее взгляд. Каждый год во время экзамена мы становились свидетелями небывалой сцены: Сантос одолевал свой страх и начинал говорить. Давай, ссыкун! слышались голоса из глубины кабинета. Сантос поджимал волосатую губу. Хотя сейчас я сомневаюсь, что все было именно так. Вот он слегка откашлялся. Где сегодня Сантос? С кем он теперь молчит? Вот он сжал книгу и поднял руки вверх. Или же все было наоборот, и в тот раз, в тот единственный раз он понял, что придется сдаться. Задержал дыхание. Унизительный отказ от упорного молчания. Он медленно выдохнул, искоса глядя на нас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дедушка (идиш). Здесь и далее примечания переводчика.

2

Конфликт, произошедший в 1862 году между двумя группировками военных – «асулес» (синие, более либерально настроенные военные и ВВС) и «колорадос» (красные, консервативно настроенные военные и бóльшая часть флота).

3

Мальчик (идиш).

4

Иполито Иригойен (1850–1933) – государственный деятель и президент, один из основателей «Гражданского радикального союза».

5

Как поживаешь? (идиш)

6

Дружище (идиш).

7

В 1962 году Хосе Лопес Рега издал книгу «Эзотерическая астрология».

8

Партизанская организация, ведущая вооруженную борьбу против диктатуры.

9

Ох, дорогая! Даже не говори мне о фиалках! (фр.)

10

Игра слов: намеренно соединяются в одно эсхатология (раздел богословия, занимающийся изучением конечной судьбы человека и всего сущего) и скатология (шутки о физиологических отправлениях).

11

Монумент-символ Буэнос-Айреса. Установлен в 1936 году в честь 400-летия основания города. Именно здесь впервые был вывешен флаг независимой Аргентины и здесь же по традиции собираются болельщики после победы сборной.

12

Первые строки гимна Аргентины.

13

Эвита – уменьшительная форма от имени Эва. Так обыкновенно называли Марию Эву Дуарте Перон.

14

Номер Диего Марадоны.

15

Название, принятое в Аргентине и других испаноязычных странах, для обозначения Фолклендских островов.

16

Подразумевается оранжевый цвет плитки, которой выложена площадь Мая – центральная площадь Буэнос-Айреса, свидетельница важных исторических событий.

17

РА – Республика Аргентина и Рауль Альфонсин.

18

Отсылка к экономической ситуации в стране в годы правления Рауля Альфонсина, на которые пришлись гиперинфляция и стремительный рост государственного долга.

19

Вид карточной игры, распространенной в Испании и странах Латинской Америки. Этой игре Хорхе Луис Борхес посвятил известное стихотворение с одноименным названием.

20

Белый халат – школьная форма в младшей школе в Аргентине.

21

День независимости Аргентины.

22

День нации, также называемый Днем Майской революции (1810 года).

23

Изображение солнца на флаге Аргентины, названное в честь Майской революции 1810 года.

24

Первая строка аргентинского гимна.

25

Персонаж одноименной сатирической пьесы Грегорио де Лаферрере. Так называют человека, притягивающего беду.

26

Город в провинции Буэнос-Айреса.

27

Междометие, являющееся отличительной чертой испанского языка Аргентины и Уругвая. Эрнесто Гевара добавил этот элемент в свое имя (Эрнесто Че Гевара) для того, чтобы подчеркнуть свое аргентинское происхождение.

28

Сесилия Рот – аргентинская актриса.

29

Ариэль Рот – аргентинский музыкант, композитор и продюсер.