Андрей Сеченых.

ЭХОЛЕТИЕ



скачать книгу бесплатно

– Что за бред?! Это, по-вашему, сказал товарищ Карл Маркс? – полушёпотом спросил следователь, не поднимая глаз.

– Нет, конечно, это сказал Энгельс восемьдесят лет назад в период Крымской войны.

– Ну и что тут неясного? Товарищ Энгельс призывал на войну с российским самодержавием и царизмом, – голос следователя чуть окреп.

– Сейчас поясню. Энгельс с Марксом эмигрировали в Лондон в 1849 году, где они сотрудничали с газетным трестом «Свободная пресса». Товарищ Маркс тогда писал, что необходимо уничтожить Кронштадт и Петербург. Писал, что без Одессы и Севастополя Россия, как без глаз и без рук, и только своей тушей попытается поразить врагов. Как человек миролюбивый, я не могу согласиться с данным тезисом. Призыв пролить кровь тех же рабочих и крестьян, которые населяли эти города, даже ценой свержения самодержавия – мне просто не дано это понять…

– И где вы это прочитали?

– Так у нас, в университетской библиотеке, кое-что сохранилось из старых подшивок прессы.

– Кто конкретно дал вам эту прессу? Фамилия библиотекаря?

Бартенев прикусил язык, но, не моргнув глазом, тут же ответил:

– Во-первых, библиотекарь здесь не причем. Статья на английском, а у неё два класса образования. У нас сотрудников не хватает. Во-вторых, статья действительно написана товарищем Марксом, и как она может быть после этого антисоветской? Простите, думаю лучше вообще про это не писать, а то ерунда какая-то получится… А кстати, почему вы ничего не пишете?

Следователь сидел, задумавшись, покачивая карандаш пальцами правой руки. Неожиданно он поднял глаза на Владимира и прошипел:

– Если я это запишу в протокол, расстреляют не только вас и меня, но и конвоира у двери, если он это услышал… Продолжим. Что именно вы цитировали из Троцкого и к чему конкретно призывали?

Бартенев позволил себе незаметно усмехнуться:

– Думаю, что вам это тоже не понравится. Я цитировал Троцкого исключительно с целью его критики. Как же можно было заявлять, что путем красного террора необходимо довести интеллигенцию до полного отупения, до идиотизма, до животного состояния… Я считаю себя интеллигентом и никоим образом не желаю стать тупым животным. Единственное, в чем он оказался прав, так это в предположении, что после революции мы укрепим позиции сионизма…

– Ну а это-то тут причем?

– Ну как же? Я всегда удивлялся, почему во всех Совнаркомах так мало русских…

Следователь откинулся и улыбнулся:

– Всё думал, где поймать нашего профессора… Теперь поймал. Вот это и есть антисоветская пропаганда. Запомните – у нас интернациональный совет народных комиссаров. А товарищ Володарский, чье имя носит улица, на которой мы сейчас находимся, а товарищ Чичерин, а товарищ Ульянов-Ленин в конце концов? Вот поэтому ваша ложь дискредитирует генеральную линию ЦК партии и наносит существенный вред трудовому народу, который бился на фронтах за свободу своей родины и не смог получить то образование, которое получили вы.

Бартенев ответил вопросом на вопрос:

– А вам известны фамилии Гольдштейн, Меендорф и Бланк? Я перечислил их в том же порядке, в каком прозвучали фамилии наркомов.

Это фамилии их матерей. И в чем, собственно, я не прав? Мы с вами находимся на улице Моисея Марковича Гольдштейна, строго говоря, и по Конституции 1936 года у меня есть право на эту свободу слова. А что касается советской власти, то как я могу быть против нее, если она мне дала работу, знания, да вообще всё… Спасибо, что не спросили про мою работу на японскую или немецкую разведку.

Следователь задумчиво посмотрел на арестованного, вздохнул и с сожалением в голосе произнес:

– Владимир Андреевич, я надеялся, что вы умный человек, а вы, простите, идиот, жонглирующий словами, как силач гирями в шапито. Только атлет поумнее вас будет. Он кидает гири и ловит их, а ваши гири падают вам на голову. Наша страна только стала оживать, только-только стала нормально есть и дышать. Как вы думаете, наших врагов это устраивает? Нет, конечно. Вот они и подсовывают факты и фактики таким, как вы, чтобы превратить вас в слепое оружие для своих целей. Дайте время. Когда страна окрепнет полностью – говорите что хотите и где хотите – если вообще это будет кому интересно. А что касается свободы слова, то я вам поясню. Это дома свобода слова, в кругу семьи, а вне дома – это вредная агитация и пропаганда. У нас есть свобода слова, но у нашего народа есть только одна идеология – советская. А если у вас есть любая другая, то она антисоветская. Вот и получается, что советская власть вас кормит и поит, а вы воруете у нее…

Чекист сделал паузу и, отвернувшись к стене, совершенно серьезно добавил:

– А обвинения в шпионаже мы вам предъявлять не станем. Мы проверили – вы не шпион. Да и еще… Вы тут выгораживаете своих дружков – благородно, конечно, а о жене и дочери вы подумали? Кстати, где они? – мы их так и не нашли…

Август 1983, г. Тур, Франция

Поль Дюваль не спеша передвигался по маленькой квартире, рассеянно оглядывая в десятый раз шкафы, письменный стол, красный кожаный чемодан и небольшой рюкзак. Однако эта неторопливость с лихвой компенсировалась судорожно метавшимся мыслям в тесной кладовке головы. «Так, билеты на месте, паспорт на месте, деньги взял, диплом взял, справку с места работы получил, белье, свитер раз, свитер два, кардиган, костюм, будь он не ладен, пять рубашек. Две под костюм, три под джинсы… Джинсы, где еще одни джинсы?» Вспомнив, Поль прошёл в спальню и снял их оттуда, куда сам положил еще накануне, со спинки любимого кресла. Чемодан, обиженно отвернувшись, всем видом говорил: « Шеф, еще и джинсы, бог мой! Если я помнусь или, не дай бог порвусь, знаешь, что с тобой сделает отец? Ты хоть в курсе, сколько за меня заплатили?» Но, очевидно, Полю было плевать, судя по тому, как он забросил внутрь свои джинсы, нагло вдавил колено в нежный кожаный бок, застегнул молнии, стянул ремнями с блестящими пряжками, поднял и напоследок еще совсем невежливо пнул красный шедевр. Проходя мимо зеркала, висевшего напротив входной двери, Поль быстро оглядел себя. Отражение продемонстрировало среднестатистического француза в джинсах и клетчатом пиджаке, не с подиума, но и не клошара, среднего роста, довольно субтильного телосложения, но не настолько, чтобы плечи использовались в качестве вешалки в гардеробе. В круглых очках из нержавейки, сквозь которые просвечивались серые глаза, лет двадцати пяти – возраст еще не мужа, но и ребенком точно не назовешь. Поль провел рукой по небритым щекам и небольшой бородке темно-русого цвета. «Ничего, таможня пропустит», – подумал он с усмешкой.

Поль немного нервничал, и его можно было понять. Сегодня предстояла долгая дорога в таинственный и суровый СССР…

Дюваль-младший свои неполных двадцать шесть лет прожил, практически не выезжая из родного города ни на шаг, за редким исключением. Иногда отец, Морис Дюваль, ведущий спортивную колонку в местной газете «Тур Суар», ездил с ним в Париж несколько раз по своим служебным делам. Это было так захватывающе – сидеть на переднем сиденье новенького «Рено» и наслаждаться калейдоскопом картинок в лобовом стекле. Отец был горд сознанием того, что открывает сыну новый мир, Поль был горд тем же обстоятельством. Между собой у них были, практически, дружеские отношения, хотя Поль больше тянулся к матери, Катрин Дюваль, хрупкой шатенке, находившейся в разводе со своим мужем уже больше десяти лет. Катрин владела небольшим книжным магазинчиком на набережной Луары, доход от которого позволял ей жить с тех пор самостоятельно и независимо. Матери при рождении дали русское имя Катя по причине того, что она и ее родители тоже были русскими, да и родилась она в СССР в далеком 1932 году. Потом эмиграция в Финляндию вместе с бабушкой Поля, потом Франция, немного позже замужество, а еще чуть позже рождение сына. Вот собственно и всё, что слышал Поль от матери, когда пытался расспросить о её истории. Бабушка давно уже умерла, мать в любых разговорах старалась избегать разговоров о личной жизни, а других источников у Дюваля не было. Поль искренне любил мать и отчетливо понимал, что для нее это непростая тема. Сын старался лишний раз не травмировать Катрин своим любопытством, одновременно надеясь, что когда-нибудь она приоткроет сама завесу тайны своей жизни. Это «когда-нибудь» случилось месяц назад…

Поль родился в Туре и любил свой город, живописно раскинувшийся по обе стороны от Луары. Город французских королей, город замков, столица Франции в течение ста пятидесяти лет, и если бы не Генрих Наваррский, он же Генрих Бурбон, он же Генрих IV, тот самый, кто стал известен благодаря четверке мушкетеров, Эйфелеву башню сконструировали и построили бы в Туре. Чуть позже, в коллеже он гордился тем, что в нем родились Оноре де Бальзак и Франсуа Рабле и тем, что не каждый город в мире может отметить свое второе тысячелетие. Еще чуть позже, после окончания университета, Поль вообще перестал чем-либо гордиться. Река жизни входила в бетонные берега «так должно быть», или «как все», или «тебе надо стремиться к…».

В детстве, вместе с мальчишками он любил посидеть на каменных парапетах Луары, повзрослев, любил затеряться в хаосе узких улочек вокруг площади Плясплюм в каком-нибудь уютном кафе или, устав от пресса бытия, побродить в полуразрушенном монастыре Прюёр-де-Сен-Косме в саду роз. В монастыре давно уже узнавали субтильную фигурку с каштановыми волосами, жидкой бороденкой того же оттенка и очками из нержавейки на носу. Но больше всего он любил проводить время в магазине своей матери, в букинистическом отделе, где пропахшие пылью и временем фолианты, выполняя функцию машины времени, закидывали юношу в разные эпохи. Особенное волнение Поль испытывал, прикасаясь к книгам русских классиков – Пушкина, Толстого, Достоевского. Он многое не понимал из прочитанного, но особое чутье подсказывало: здесь кроется загадка матери.

Несколько лет назад, после окончания университета, Поль предъявил родителям диплом преподавателя французского языка и литературы. Велико же было его удивление, когда они взамен предъявили ему ключи от его будущей однокомнатной квартирки на улице Виктор Гюго, той, что упирается в Ботанический сад. Это было здорово. Настоящая взрослая жизнь. Отец стал крупнее на четыре размера, а мама, отвернув глаза, просто прижала его к себе…

И вроде всё пошло хорошо. Работа в настоящем коллеже, где теперь уже Поль учил детей, новые друзья, незамужние преподавательницы всех мыслимых и немыслимых наук с многозначительными взглядами, сдержанные, теперь уже взрослые вечеринки с половинкой бокала бордо или бургундского. Только чего-то явно не хватало. Как будто мчишься по широкому гладкому автобану с дорожной разметкой, сверкающей рекламой, а дорожных указателей нет. Вернее, они есть, но совершенно пустые, без надписей…

Однажды, после занятий, он зашел к матери в магазин, выбрал наугад книгу со стеллажа «русская литература» и присел за столик у окна для неторопливых покупателей. Катрин нашла сына там же минут десять спустя, собралась подойти к нему и чмокнуть в щеку, но что-то её остановило. Этим что-то оказались две вещи, книга, которую Поль так и не открыл и еще его отстраненный взгляд, направленный в сторону аллеи каштанов, застывших в ожидании осени.

– Привет, Полюшка, рада тебя видеть, – она приблизилась к нему почти вплотную.

– Привет, мама, – Поль привстал и поцеловал ее в щеку. Полюшкой его называл единственный человек в мире. И всегда между собой они говорили на русском языке. В детстве это был тайный код между двумя близкими людьми, который никто не сможет понять, а чуть позже это вошло в привычку. Мама и в свои пятьдесят лет прекрасно выглядела – небольшого роста, подтянутая, свежая, с безупречной осанкой, в черных брюках и деловом пиджаке синего цвета – она могла запросто выступить лицом любого парфюмерного бренда. Каштановые волосы едва касались плеч, тонкие брови подчеркивали идеальный овал лица, а в светло-серых глазах было столько глубины, что от них не было никакой возможности оторваться.

– О чём грустишь? – она шутливо поцеловала его в ответ и при этом внимательно посмотрела в глаза.

– Всё о'кей, мама. – Поль решил не отражать взгляд и открыл книгу.

– Поль, рассказывай, – мать закрыла книгу перед его носом. – У тебя вроде не было от меня секретов…

– Мам, всё в порядке. – Поль улыбнулся. – Не о чем беспокоиться. Просто кризис среднего возраста.

– Что-что?! – мать весело рассмеялась. – У кого из нас?

– Мам, а почему вы расстались с отцом? – Сын посмотрел упор на мать. Та, хоть ей было и не просто, выдержала его взгляд и спросила:

– Это единственный вопрос?

– Нет, есть еще несколько.

– Хорошо, – мать обернулась и, найдя взглядом помощницу, обратилась к ней:

– Claire, je vais reposer pendant quelques minutes pour boire un cafe, restez pour moi s' il vous plait. (Клэр, я отойду на чашку кофе, замените меня, будьте добры).

Катрин встала из-за стола. Француженка, чуть старше тридцати, повернулась к ней и с милой улыбкой ответила:

– Biensure, madame, sans problemes. (Да, конечно, мадам, без проблем).

Взяв под руку слабо возражающего сына, Катрин отправилась в бистро Пьера, за углом, где она обычно обедала. Они присели за столик, притаившийся в тени каштана, напротив стеклянной витрины ресторана. Катрин достала сигарету и, нервно прикурив, спросила:

– Итак, дружок, что именно тебя мучает?

Поль выждал паузу пока подойдет официант:

– Cafe au lait s' il vous plait, espresso et croissants. (Пожалуйста, кофе с молоком, эспрессо и круассаны) – официант с вежливым поклоном отошел. – Мам, я спросил о причине развода. – Полю было неудобно говорить на эту тему, но что-то внутри него злилось и нетерпеливо требовало ответа.

– Мы разные, малыш, если коротко. – Катрин затянулась. – Ну, а если подробнее, француз должен жениться на француженке, а русская должна выходить замуж за русского. Ты удовлетворён?

– О'кей, – Поль заставил себя улыбнуться, – а что тогда делать мне, наполовину русскому, наполовину французу?

Катрин внимательно посмотрела на сына, веселая искорка блеснула в глазах, и она с совершенно серьезным лицом ответила:

– Смотри, – она указала на поверхность стола и положила левую руку на его левый край. – Здесь Франция, а вот здесь, – она указала на его правую плоскость, – Россия. Вывод?

Поль внимательно смотрел на стол, но ничего не понимал:

– Какой?

– Поскольку ты полукровка, значит, твоя невеста ждет тебя где-то посередине. Вероятно, в районе Польши, – Катрин рассмеялась весело и звонко. Случайные посетители кафе тоже неожиданно заулыбались.

Когда Поль понял, что его провели, как ребёнка, он решил обидеться, но потом рассмеялся вместе с матерью, а отсмеявшись, снова загрустил:

– Понимаешь, мам, мне двадцать шесть лет. Скоро пора жениться, заводить детей, а я ничего не успел сделать. Учу детей родному языку и литературе – и всё. И ничего в моей жизни больше не происходит. И сто процентов – ничего не произойдет. Я подсчитал, съем еще около пятнадцати тысяч ежедневных круассанов – и в последний путь… Твоя жизнь, хоть ты часто грустишь, и я не пониманию почему, намного интереснее моей. – Поль замолчал и потупил взгляд.

Катрин посмотрела на сына, протянула руку и нежно приподняла его лицо. «Какие у него все-таки удивительные глаза. Такие во Франции редко встретишь». А вслух произнесла:

– Дружок, всё не так плохо в этой жизни, если ею с умом распорядиться. Да, я понимаю тебя. Ван Гогами рождаются раз в сто лет, и Гагариным можно было стать единожды. Но не надо гневить Бога, у тебя прекрасная жизнь. Ты не знаешь ужасов войны, ты не терял родных, близких людей, ты не знаешь что такое голод… Жизнь – это как подарок – разверни, поставь на полку и наслаждайся, а если из любопытства попытаешься понять, как он устроен, и нечаянно сломаешь его – всё, нет больше подарка и нет больше радости. Какой подарили, такому и радуйся. – Она взъерошила ему волосы на голове и улыбнулась.

Поль бережно отвёл её руку в сторону и неожиданно спросил:

– Мам, а расскажи мне про своё детство там, в СССР. Ты никогда и никому не говорила об этом. Но я видел всегда, что эта тема тебе неприятна. Почему?

– Поль, да и рассказывать, в общем-то, нечего. Я была совсем ребенком и мало что помню, – Катрин машинально прикурила вторую сигарету, но, сделав пару затяжек, затушила ее в пепельнице. – Я родилась в небольшом провинциальном городке, Лисецке, это ты знаешь. Помню нашу квартирку, помню свою плюшевую игрушку. У зайца не хватало одного глаза, и я за это звала его Пиратом. Помню, как часто меня брал на руки отец, я всегда кололась о его бороду и усы и плакала. Помню, как он называл меня Кашей и говорил, что будет называть меня Катюшей, когда я вырасту. А если я не буду есть кашу, то так сокращенной Кашей и останусь. Я снова плакала и быстро ела. А мама всегда смеялась. Потом неожиданно всё сломалось. Отца арестовали, мы с мамой убежали в Ленинград, оттуда в Финляндию и только после войны смогли перебраться сюда. Моя мама, твоя бабушка Элизабет, или Лиза, всю жизнь пыталась выяснить судьбу мужа. Писала письма в МИД СССР, в Красный Крест, обращалась в наши министерства, но сведений было крайне мало. Всё, что она смогла найти за десять лет: после ареста, спустя полгода он был казнен, как террорист, потом, правда, спустя еще двадцать лет, был реабилитирован. Главное, что она хотела найти это место, где его похоронили. Я, к сожалению, тоже так и не смогла это выяснить. Мы же русские, и для нас это важно. А я не грущу, нет, просто, когда думаю об отце, то думаю одновременно о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы его не арестовали и мы бы все вместе смогли прожить эту жизнь на родине. А то, что касается моего молчания, сам подумай, я дочь террориста, ты его внук. Зачем кому-то всё рассказывать, чтобы потом перед кем-то оправдываться?

– Мама, я не понял, – Поль наморщил лоб и сложил ладонь в кулак у своего носа. – Как такое может быть? Сегодня ты террорист, тебя расстреливают, а завтра оправдывают. Если это судебная ошибка, то зачем бежать? Вам была положена с бабушкой компенсация, как минимум…

– Ты смешной, – Катрин не удержалась и прикурила снова, – какая компенсация? Там три миллиона было арестовано и посажено в те годы и около миллиона из них расстреляно. Могли бы расстрелять и на два человека больше вместо компенсации, только мы вовремя сбежали, – мадам Дюваль грустно пошутила.

– Мама, я немало прочитал про историю России и про её более поздний этап, СССР, – речь Поля стала более живой и решительной, – я понял, что цари наследовали престол по крови, и не о какой демократии не могло быть и речи. Но позже, после революции, у них появился парламент, появилась республика – и как люди могли выбрать такого вождя, который их же и расстреливал? За триста лет тирании Романовых казнили триста человек, а в демократическом СССР казнили по триста человек в день, как так? И почему при этом многие писали, что Сталин был прав? Что – в СССР со всего мира съехались террористы?..

– Дружок, – мать дружески улыбнулась сыну, – я рада, что ты взрослеешь. Только не горячись и старайся оставаться всегда объективным. Я надеюсь, ты историю собственной страны не забыл? Вспомни революционеров Марата, Робеспьера, Дантона или революцию 1848 года. Только в том году в Париже повесили десять тысяч человек! Я не оправдываю Сталина, но и судить не смею. Это дело истории. Знаешь, когда к власти приходят президенты, они дают клятву верности своей стране и своему народу. Если президент не забывает эту клятву, если он даже решает выступить союзником одной из воюющих сторон, и в результате народ начинает лучше жить, то это национальный герой и лидер. Но, если им руководят только личные амбиции и в результате его каких-то конкретных шагов жизнь народа ухудшилась, то он или идиот, или преступник. Это мое понимание вопроса. – Катрин посмотрела на маленькие часы на руке и засобиралась.

– Извини, Поль, мне пора. Мои десять минут кончились полчаса назад. А для тебя, мой родной историк, я приготовила одно потрясающее издание. Вынести не могу разрешить – оно на комиссии, но почитать – всегда пожалуйста… – L’addition s'il vous plait, – обратилась она к официанту.

– За мать заплатишь? – она поцеловала сына в щеку и исчезла, оставив за собой тончайший, почти неуловимый аромат духов…

Февраль 1984, Москва, Лубянка

Лучи яркого февральского солнца заставляли прищуривать глаза и добавляли болевых ощущений разыгравшейся мигрени.

«Тук-тук-тук» – не останавливаясь, стучали молотки по наковальне в районе висков. В рот полетела таблетка «пятерчатки», но генерал знал, что это не поможет. Надо было просто перетерпеть адскую боль. На столе зазуммерил телефон, и многократно усиленная вибрация отозвалась в затылке. «Да, жду», – коротко бросил он в трубку и чрезмерно аккуратно положил её на рычаги, опасаясь внеочередной вспышки боли. В кабинет вошел лейтенант и подошел к столу:

– Шифровка по каналу ЗАС из Лисецка, получена сегодня десять минут назад. Вы приказали докладывать немедленно, – отрапортовал он и положил безликую папку на стол, – Разрешите идти?

Генерал молча кивнул и, не дожидаясь, пока сотрудник отдела связи покинет кабинет, открыл папку и пробежал глазами короткий текст:

«Секретно. Генерал-майору Лебедеву. Группа прибыла в установленный срок. Документы прикрытия подтвердили в районных отделах УВД. Базируемся в в/ч №… при особом отделе. Приступили к установке объекта и определению круга его контактов. Одновременно приступили к отработке интересующего вас адреса. Капитан Прудников. в/ч №… г. Лисецк».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38