Сорняк в саду

В зале сидели люди, которые называли себя не философами и не политиками, а архитекторами смысла. Они говорили о реальности как о тексте, который пора переписать. Прежний — с его свободами, рынками и кризисами — довёл Европу до грани распада.

Я стоял у стены с планшетом, где набросал вопросы по первой версии техзадания MINERVA. Я не любил гуманитариев. Слишком много слов, слишком мало определённости. Но именно здесь решали, какие слова станут законами.

На сцене женщина с седыми волосами эмоционально вещала в микрофон:

— Мы исчерпали лимит доверия к старому правопорядку! — Она словно печатала каждое слово и махала руками, как будто забивала гвозди в крышку гроба старого мира.

Дальше пошли «смена парадигмы легитимности» и «деконструкция старых нарративов».

«Легитимность» — это «кого слушаются». «Нарративы» — это «истории, в которые верят». Я мысленно сворачивал пышные формулировки до сухой основы. Получалось скучно, но хотя бы ясно.

Аплодисменты — короткие, формальные. Женщина ушла со сцены. Её сменил Элио Штерн с меморандумом. Затем обсуждение перетекло в кулуарный режим. Люди перестали говорить для микрофонов — начали говорить друг с другом. Между своими.

Я двинулся к кофейному столу. Там, возле чашек и тарелок с печеньем, стоял пожилой мужчина в идеально сидящем пиджаке. На его бейдже было написано: профессор Марк Фуко-Леви.

Когда я подошёл, профессор заговорил первым.

— Вы из технической группы?

— Да. «Инклюзив-360». Модели и системы оценки.

— Прекрасно! — профессор положил руку мне на плечо. Жест был почти нежным и одновременно собственническим. — Наконец-то появились руки, которые воплотят наши мысли. Скажите, вы уже поняли, что здесь происходит?

Я немного замялся, пытаясь подобрать честную формулировку.

— Вы ищете новую легитимность, — сказал я наконец. — После того как экономическая перестала быть убедительной.

Профессор улыбнулся — легко, почти благодарно.

— Именно. Главный дефицит будущего — не деньги, а социальный мир. И если мы хотим удержать общество от распада, нам нужен новый язык. Новые правила. Новая справедливость.

— Какая? — спросил я.

Профессор произнёс три слова слитно, как формулу:

— Разнообразие. Справедливость. Инклюзивность.

Я кивнул, хотя внутри дёрнулось. Я слышал эти слова сотни раз. Но каждый раз они означали что-то новое.

— Я понимаю потребность в рамке. Но кто задаёт критерии? Кто решает, что считать «справедливым», а что — нет?

Профессор взял чашку, сделал глоток, и неторопливо поставил обратно на стол.

— Мы не решаем, что правильно, — сказал он. — Мы решаем, кому было больнее.

— Это разные вещи.

Фуко-Леви посмотрел на меня поверх очков.

— В старом мире — да. В новом — нет. Еще десять лет назад мы считали, что Европа — это сад. Ухоженный, возделанный, просвещённый. Нужно лишь, чтобы садовники не допустили вторжения в сад внешних джунглей. Но кризис показал, что джунгли уже здесь. Джунгли идей, джунгли эмоций, джунгли неконтролируемой агрессии. И наша задача не в том, чтобы построить внешнюю стену. Надо создать внутри сада такую среду, чтобы у джунглей просто не осталось питательной почвы. Где сама идея хаоса станет… немыслимой.

Профессор продолжил, чуть наклоняясь вперёд:

— Молодой человек, вы боитесь произвола, потому что вы инженер. Вам нужны цифры, доказательства, верификация. Вы хотите, чтобы мораль была похожа на математику.

Я ощутил укол: слишком точно.

— Я просто хочу, чтобы власть не пряталась за моралью.

— Власть всегда прячется за чем-то, — мягко сказал профессор. — За традицией, за рынком, за безопасностью. Разница лишь в том, признаём мы это или продолжаем делать вид, будто всё случилось само.

Он говорил спокойно, как будто не о людях, а о настройках роутера.

— Мы не истина, молодой человек. Мы — протокол. Временный, но необходимый. Если вы строите компьютер, который поможет обществу не разорвать себя, кто-то должен написать для него язык программирования.

Я услышал это как инженер. В этих словах было желание не «обсуждать», а «запускать».

— А если программа ошибётся? — спросил я.

Профессор сделал еще глоток и отодвинул опустевшую чашку.

— Тогда будем исправлять. Быстро. Жёстко. Пока цена ошибки не стала ценой распада.

Я хотел спросить о границах. О правах. О том, кто именно будет «исправлять». Но уже понял: разговор не про границы. Разговор про право устанавливать границы.

— Вы говорите о коррекции восприятия, — сказал я. — О том, чтобы принуждать людей видеть «правильно».

Профессор поднял бровь.

— Мы говорим о том, чтобы перестать считать «правильным» то зрение, которое десятилетиями было привилегией белых, богатых, здоровых мужчин. Пора уступить место другим.

Я замолчал. С такими формулировками нельзя спорить. Любое возражение автоматически делает тебя защитником «старого порядка».

Рядом возникла молодая женщина с розовыми прядями. На бейдже: Лина, «Сеть солидарности». В глазах — огонь убеждённости. Она слышала последние фразы.

— Проблема в том, что у людей разные стартовые условия, — сказала она. — Одним с рождения достаётся уважение, безопасность, право голоса. Другим — унижение, страх, безразличие власти. Если вы просто введёте нейтральные правила, вы закрепите эту несправедливость. Потому что нейтральность — это когда сильный не замечает, что давит на слабого.

— Нейтральность нужна, чтобы не уйти в произвол, — возразил я.

Лина чуть улыбнулась — не мне, а какой-то своей мысли.

— Произвол уже был. Просто его называли «нормой». А теперь вы предлагаете сохранить эту норму, потому что боитесь, что новая система ошибётся. Но старая система ошиблась столько раз, что мы даже считать перестали.

Она говорила горячо и убеждённо. Я чувствовал: за её словами — настоящая боль. И это делало спор почти невозможным.

— Вы боитесь мошенников, которые подделают уязвимость, — продолжила Лина. — А я боюсь, что мы снова отдадим право говорить тем, кто умеет говорить громче. Подделки будут — да. Но если мы ничего не сделаем, станет хуже. Мы просто вернёмся к миру, где сильный называет свою силу «здравым смыслом».

Я открыл на планшете папку с расчётами. Повернул экран к профессору.