Предел упругости

Элиас взял ноту. Чуть выше, чем «правильно» — ту, что режет слух. Мауро кашлянул, и этот кашель вдруг лёг в ритм. Случайно. Или нет.

— Так, — сказал Мауро тише. — Не «красиво». А так.

Они начали заново. Я закрыл дверь.

У сарая Лукас возился со своим «мулом». Средняя правая нога грузового робота перестала сгибаться — сервопривод заклинило. Подросток раскручивал крепление отвёрткой. Один из винтов выскользнул и упал в траву.

Лукас чертыхнулся и полез искать. Ползал на коленях, перебирал травинки пальцами. Без подсказки. Без дополненной реальности, которая мигнула бы зелёным и сказала: вот он, в двенадцати сантиметрах левее. Он не спешил.

Рядом стоял Элио Штерн.

Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к частоте, которую другие не слышат. Его имя значилось в университетских программах, в разделе «Философские предпосылки появления MINERVA». Автор манифеста «Данные для 99%». Человек, чьи идеи стали системой.

Теперь он смотрел, как подросток ищет винт в траве.

— У вас тут ничего не подсказано, — сказал он наконец. — Никаких уведомлений. Он просто… ищет.

— Потому что можно ошибаться, — ответил я.

Штерн повернулся ко мне. Подбородок дёрнулся — старая привычка спорить. Но он не сказал ничего. Закрыл глаза и стоял так, слушая ветер.

Лукас с победным вскриком нашёл винт и закрутил обратно. Сервопривод дёрнулся, ожил. Подросток отряхнул колени. Даже не заметил, что на него смотрели.

Штерн открыл глаза. Посмотрел на робота. Потом на примятую траву, где только что ползал мальчик.

Ничего не сказал. Но я видел, как он запомнил.

На дороге показался микроавтобус. Краска выцвела, эмблема почти стёрлась: «Историческое общество Ностальгия"».

— Из «Родословной», — сказал Гремлин, подходя. Он вытирал руки тряпкой, на пальцах канифоль. — Периферийные острова. Я тебе показывал карту.

Я вспомнил. Ночные разговоры. Чат, где Гремлин общался с такими, как мы. Ретроклубы, катакомбники, фермеры без чипов. Ничего громкого. Никакой революции. Просто сеть, где люди делились тем, что у них осталось.

— Они теперь сюда ездят?

— Иногда. Я им глушилки, они мне запчасти. Честный обмен, без системы. — Он усмехнулся. — Ты не представляешь, как трудно найти транзисторы, которые не отслеживаются.

Из автобуса вышли трое.

Первый — мужчина с плёночным фотоаппаратом на груди. Тяжёлая бляха на ремне, ботинки, которые помнили другую эпоху. Он оглядел деревню с почтительным любопытством — как музейный смотритель, который сам попал в экспонат.

— Из ретроклубов, — тихо сказал Гремлин. — Собирают плёнки, пластинки, книги, журналы. Прошлое для них — убежище. Там они могут побыть теми, кем хотят, а не теми, кем их видит алгоритм.

Мужчина подошёл, поздоровался. Протянул жестяную коробку.

— Мы нашли редкую запись концерта «Битлз». Теперь ездим по общинам и организовываем совместное прослушивание. Хотим сегодня вечером у вас прослушивание сделать.

— Мы не против, если официальное разрешение есть.

— Есть. — Гремлин хмыкнул за моей спиной. — От министерства культуры. «Реконструкция исторической звуковой среды». Я помог с формулировками.

Вторым вышел мужчина в тёмном. Помог сойти пожилой женщине. Руки у неё были узловатые, с крупными суставами, как корни старого дерева. Она оперлась на его локоть и оглядела деревню, будто искала что-то знакомое.

Фрау Хубер, которая как раз проходила мимо, остановилась. Они с гостьей обменялись взглядом. Тем особенным, каким узнают друг друга люди, не нуждающиеся в словах.

Фрау Хубер подошла ко мне. Кивнула на женщину.

— Из катакомбников. Община в бывшем приходском доме. Христиане, мусульмане — все, кто ушёл из официальных структур. Для системы — «культурно-религиозное общество». А себя называют людьми, которые молятся без протокола.

— Зачем приехали?

— За свечами. На Рождество была проверка. Ритуальные практики признали несертифицированными. Свечи конфисковали.

— У нас есть запас. Поделимся. Без документов.

Фрау Хубер посмотрела на меня с усмешкой — той самой, которая появлялась, когда я говорил очевидные вещи.

— А они документы и не признают. Всё заверяется рукопожатием. Милосердию не нужно одобрение алгоритма.

Третьей из автобуса вышла молодая девушка. Чуть больше двадцати. На руках — младенец.

Я остановился. Лео, шедший с ящиком запчастей, запнулся на полшага.

В городе детей до трёх почти не видно. Их вывозят в специализированные кластеры, где профессионалы заботятся о них, пока родители работают. Ребёнок на руках у матери — редкость. Почти анахронизм. Как плёночный фотоаппарат. Как рукопожатие вместо подписи.

Девушка подошла к колодцу. Зачерпнула ладонью воду из ведра, выпила. Потом мокрой рукой обтёрла лицо ребёнка. Тот открыл глаза, посмотрел на небо. И снова закрыл, доверчиво ткнувшись носом в тепло.

Лео стоял в трёх шагах. Ящик с запчастями он так и не поставил.

— Из Арденн, — тихо сказал Гремлин. — В горах община, человек сто. Сами строят дома. Живут без сети. По документам — «сезонные сельхозработники».

— У них правило, — добавил он с лёгкой усмешкой. — После близости — никаких оценок.

Я смотрел на девушку у колодца. На то, как она качала ребёнка. Потом обернулся на звук. Лео открыл капот своего автомобиля и стал делать вид, что проверяет крепления аккумулятора. Взгляд его то и дело соскальзывал туда, где колодец.

— Лео.

— Мм.

— Ты гайку сорвёшь.

Он посмотрел на ключ. На гайку. Отпустил.

— Я просто проверяю.

— Они все затянуты.

Он положил ключ. Взял другой. Положил обратно. Взял тряпку. Стал вытирать руки, которые и так были чистые.

— Нравится? — спросил я.

Лео дёрнулся, будто его застали за взломом.

— Да нет. Я просто… смотрю. На ребёнка. Давно не видел. Чтобы вот так. Без кластера.

— Я вижу, как ты смотришь. Не на ребёнка.

Тишина. Тряпка замерла.

— Смотри, увезут тебя в Арденны, — сказал я. — Будешь там дома строить и огурцы выращивать.

— Иди ты, — буркнул Лео и захлопнул капот машины.

Но щёки у него предательски покраснели.

Я смотрел на него и непроизвольно улыбался. Невозможно влюбиться красиво. Только вот так: с ключом в руке, с закрученной до упора гайкой, с тряпкой, которой вытираешь чистые ладони.

В кармане пискнул коммуникатор. Долгий, тревожный звонок.

Алекс.

Я отошёл за сарай. Принял вызов.

Голос сдавленный. Хриплый. Будто он только что говорил с кем-то, кого боялся.

— «Кронос-Биофарм» добилась своего. Контракт подписан. «Гармония-Предиктор» получает полный доступ к магистралям MINERVA. Всё. Я уже не могу это остановить.

Пауза. Шорох — ладонь по лицу.

— Деятельность «Хора» станет бессмысленной. Никто не сможет чувствовать то, что мы транслируем. Система просто срежет.

Корпус телефона жалобно скрипнул в руках.

— На меня вышел комиссар Ван ден Берг, — продолжил Алекс тише. — Формально по «щелчкам», но вопросы не по протоколу. Предложил обмен данными. Его группа попробует тайный аудит «Кроноса». В обход.

— Дай ему что нужно. Но R-447 не должно светиться. Если выйдут на нас — всё рухнет.

Алекс выдохнул. Долго, с присвистом.

— Понял.

Связь оборвалась.

Я ещё секунду держал коммуникатор у уха. Потом убрал.

Гремлин вопросительно посмотрел на меня.

— Вечером собери их, — сказал я. — Всех, кто приехал. Пусть расскажут о том, как живут.

Он кивнул. Помолчал.

— У них у всех одно и то же. Страх, что система дотянется до них. И надежда, что есть места, куда не дотянется.

— Значит, будем таким местом.

Из-за угла донёсся звук — Лукас гонял «мула» по двору, проверяя сервопривод. Робот шагал, смешно перебирая всеми шестью ногами.

У колодца стояли двое. Лео и девушка из Арденн. Не разговаривали, просто вместе смотрели вдаль.

Гремлин хихикнул. Лео повернулся и увидел нас. Замер с выражением человека, которого поймали на месте преступления.

Я поднял руку и помахал. И пошёл в «звуковую».

За спиной — грохот ведра. И тихий смех. Женский, негромкий, удивлённый.