Бриллианты старого дяди

— Туда одной не ходи, — перебила Нина. — Если там что-то есть, это ловушка. Они знают, что ты найдёшь ключ. Они будут ждать.

Кира сжала пальцы в кулаки:

— Но если я не пойду, они решат, что я что-то прячу. Или что я знаю больше, чем есть.

— Тогда пойдёшь не одна. С Михаилом Андреевичем. Или с кем-то, кто умеет смотреть по сторонам и не светится.

В этот момент из кухни выглянула дочь Нины, покачала головой:

— Мам, ты опять во что-то ввязываешься? У меня ребёнок, мне нельзя нервничать.

Нина махнула рукой:

— Не волнуйся. Я просто помогаю старой подруге. А это её дочь. Ей нужна помощь, не война.

Дочь вздохнула, но в глазах мелькнуло понимание:

— Ладно. Если надо, я посижу с ребёнком у соседки. Но только чтобы это не закончилось сиренами у подъезда.

Кира вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком: эти люди, почти чужие сейчас, готовы были рискнуть своим спокойствием ради неё.

— Спасибо, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы из-за меня у кого-то были проблемы.

— Проблемы уже есть, — спокойно сказала Нина. — Вопрос в том, как их решить, чтобы никто не пострадал.

Она встала, достала из ящика стола старую записную книжку, полистала и выписала на листок номер телефона.

— Позвони ему. Скажи, что от меня. Он поймёт.

Кира взяла листок, сжала его в ладони.

— А если он не захочет связываться?

— Он захочет, — уверенно сказала Нина. — Он знал твою маму. И он до сих пор считает, что её дело не закрыто.

Тем временем в кабинете Виктора Сергеевича снова шло совещание. На этот раз на экране ноутбука была не просто запись с камеры, а досье: старые фотографии матери Киры, вырезки из газет, протоколы, которые давно должны были исчезнуть из архивов.

— Мы нашли её слабое место, — докладывал мужчина в кожаной куртке, постукивая пальцем по экрану. — Тётя Нина. Старая подруга матери. И её дочь. Обычная женщина, ребёнок. Если показать Кире, что мы знаем про них, она станет послушной.

Виктор Сергеевич откинулся на спинку кресла, его лицо оставалось спокойным, но в голосе появилась холодная сталь:

— Никаких угроз в открытую. Никаких визитов. Мы не бандиты из девяностых. Мы сделаем так, чтобы она сама пришла к нам. Пусть ей позвонят. Скажут, что тётя Нина попала в больницу. Обычная авария, ничего криминального. Но пусть будет понятно: это мы.

Силовик кивнул:

— Сделаем. И сразу после этого предложим ей сделку. Деньги, билет, тишина.

— Хорошо. Действуйте.

Кира тем временем вышла из квартиры Нины, чувствуя, как город снова сжимается вокруг неё, но теперь уже не так беспощадно. У неё был номер, был план, была хоть какая-то опора. Она остановилась у подъезда, достала телефон и набрала номер Михаила Андреевича.

Гудок. Ещё один. На третьем трубку сняли.

— Слушаю.

Голос был низким, усталым, но спокойным — таким, каким говорят люди, привыкшие слышать правду, даже если она неприятная.

— Здравствуйте… Меня зовут Кира. Мне дала ваш номер тётя Нина. Я… я дочь Ольги. То есть племянница Александра Ковалёва.

На том конце провода повисла пауза. Долгая, тяжёлая.

— Я помню их

— Я помню их, — проговорил Михаил Андреевич, и в этом «помню» было столько всего: и старая боль, и уважение, и тяжесть невысказанных слов. — Твоя мама была человеком, который не умел проходить мимо несправедливости. А дядя… он умел защищать тех, кто рядом.

Кира сглотнула. Ей хотелось просто услышать, что она не одна, что кто-то помнит её семью не как строчку в криминальной хронике, а как живых людей.

— Мне нужна помощь, — сказала она тихо, будто боялась спугнуть этот голос. — За мной следят. И я нашла ключ от камеры хранения, где, возможно, лежит что-то важное. Но я боюсь идти туда одна.

Ещё одна пауза. На этот раз Михаил Андреевич не взвешивал слова — он взвешивал риск.

— Где ты сейчас? — спросил он наконец.

— У тёти Нины. В старом районе.

— Не уходи оттуда. Никуда не сворачивай, не пытайся спрятаться сама. Через час я буду. И мы решим, как действовать.

— А если за домом уже следят? — прошептала Кира, оглядываясь на окна подъезда, будто оттуда кто-то мог увидеть её страх.

— Если следят — тем лучше. Пусть видят, что к тебе пришёл человек, который знает, как не оставлять следов.

Он повесил трубку, не прощаясь, но в этом не было грубости — была привычка действовать быстро и без лишних слов.