Хроники города Ч. Житница империи, перевалочный пункт и место, откуда не возвращаются

Давал я себе слово не пить в незнакомой компании. Да ведь дать слово – дело нехитрое. Попробуй-ка его сдержать.

1.3 В путь

На улице пахнуло свежим морозным воздухом. В голове стало потихоньку проясняться: отчасти из-за свежести, отчасти из-за полученной оплеухи, а отчасти от осознания того, что если я не вылезу из сугроба, то околею и не попаду на поезд. На меня никто не обращал ни малейшего внимания. Вокруг была обычная привокзальная суета. Люди абсолютно разных сословий спешили в поезд занять места в своих вагонах согласно купленным билетам.

Те, кто чего-то добился в жизни, садились в синие вагоны первого класса – там их ждали шикарные купе и лучшее обслуживание. Мимо меня как раз побежала дама с двумя малолетними отпрысками и носильщиками в сторону такого вагона. Дама явно иностранка. Всю дорогу она будет пытаться скучать, но дети ей не дадут. А нет, дадут. Следом пробежала их нерасторопная гувернантка.

В грязно-жёлтые вагоны садились классные чиновники. Вагончики всё ещё хорошие. В нашем поезде должны быть мягкие сиденья у них, так что повезло им. Знамо дело, всю дорогу будут разглагольствовать о политике, лошадях и девицах. Ничего интересного. Я такого на службе ого-го сколько наслушался. Ну правда, рассказы должны быть поинтереснее, так как классом они повыше, ну да. Не про мою честь.

Мой вагон зелёный – цвета вечнозелёной ели. Да, народец там ездит разный. Да, скамеечки там деревянные. Да, запахи могут сбить с ног самого стойкого и терпеливого завсегдатая. Сердито, но и дёшево! А это в моей непростой ситуации ох как важно. Что я не видел в этих вагонах? Я, между прочим, Институт Корпуса инженеров путей сообщения закончил! И не в таких вагонах бывал. И от этого особенно обидно, что сейчас я нахожусь здесь, а не в Санкт-Петербурге заместителем коменданта станции. Впрочем, кто старое помянет…

– Эй! Подсоби-ка! – раздалось сбоку.

Я и до этого видел, как недалеко от меня огромный розовощёкий человек озирался по сторонам. Он был одет в тяжёлую шубу, распахнутую в пол, и каракулевую шапку. Рядом с ним стоял огромный сундук, который одному ему было не поднять, а носильщики, как назло, уже убежали к вновь прибывшему поезду. Вот в сердцах он меня и позвал.

Я подбежал, схватил за ручку сундука, попытался поднять, но сундук не поднялся и на вершок. Розовощёкий смерил меня взглядом, ухмыльнулся, схватил за вторую и мощно оторвал свою половину сундука от снега. Я приложил все свои силы, чтобы хотя бы чуть-чуть приподнять сундук, но у меня ничего не вышло. Мужчина потянул сундук по снегу, а я как мог старался подталкивать его сзади.

Мы остановились около синего вагона первого класса моего поезда. К счастью, тут же подбежали носильщики, лихо подняли сундук в вагон и занесли внутрь. Поезд начал трогаться. До багажного вагона бежать было некогда.

Розовощёкий полез в карман отблагодарить меня. Обер-кондуктор махнул, чтобы я отошёл. Я закричал в отчаянии: «Бога ради, пустите! Мне тоже в этот поезд, только в другой вагон!» – и заскочил на подножку отходящего поезда.

Розовощёкий жестом велел обер-кондуктору меня не трогать. Обер-кондуктор отступил и пропустил меня в вагон.

– Сам погибай, но товарища выручай? – вопросительно посмотрел на меня розовощёкий.

– Выходит, что так, – ответил я.

– Ну, пойдём-ка ко мне чаю попьём. Потом в свой вагон пройдёшь. В одно место ведь едем. Вряд ли тебе у себя чаю испить доведётся.

Это он точно подметил. Не в бровь, а в глаз. Ехать предстояло половину суток, ни чаю, ни еды не полагалось. А после трактира уже начинался небольшой сушняк.

Отказываться было бессмысленно, и я прошёл в купе. Нет, я, конечно, бывал в купе первого класса, но это купе было выше всяких похвал. Купе состояло из двух комнат. В одной комнате стоял огромный мягкий диван и кресло напротив. Между диваном и креслом стоял столик со свежей скатертью, на котором стояла лампа с абажуром. Над диваном висела репродукция картины Брюллова «Итальянский полдень», на которой пышногрудая блондинка срывала аппетитную гроздь винограда, от чего у меня потекли слюнки. У кресла висело зеркало. Это был настоящий апартамент с бронзой, инкрустациями, полированным красным деревом, лаком и расшитыми занавесками. Дверь во вторую комнату была прикрыта, но я знал, что там находится почивальня.

Розовощёкий предложил присесть в кресло, рядом с которым уже стоял сундук. Сам снял шубу с шапкой, повесил на вешалку и уселся в диван.

– Ну, рассказывай, – сказал розовощёкий, – какой судьбой занесло тебя мне в попутчики?

Я снял шинель, тоже повесил, присел в кресло и молча начал озираться по сторонам.

– Да не робей. Давай я начну. Зовут меня Епифан Логутов, купец второй гильдии. Следую домой в Город Ч. Ехал я с Трифоном да Ярмилой, да они отстали, – он запнулся и хмыкнул, – по уважительной причине. Ну а ты какой судьбой? Звать как?

И так меня от слов «купец» передёрнуло, будто на рану кто пуд соли высыпал. И так мне захотелось встать и стукнуть «купца» в морду, что аж руки свело.

– А я, – говорю, споткнувшись взглядом о картину, – Винсент из клана Ван Гогов, вольный художник Императорской Академии художеств! Еду в Город Ч. писать свои лучшие пасторали по заказу самого Третьякова. Is alles deutlich? Всё понятно?

Вышло у меня всё как-то зло, с надрывом, без нужной доли помпезности. Сказал и подумал: каким художником? Какие пасторали? Я и рисовать-то не умею…

– В Город Ч., говоришь, художником, говоришь, пасторали зимой писать? Да что-то я у тебя мольберта не углядел, – сказал Епифан и аккуратно достал руку из кафтана с браунингом и положил его на диван, нацелившись на меня.

– Теперь давай серьёзно. Всякие я легенды слыхал, но такую глупость слышу впервые. Дам тебе второй шанс, но третьей попытки у тебя не будет.

Я украдкой посмотрел на оружие с мыслью, успею ли выбить, если вдруг. Но Епифан мой взгляд заметил и покачал дулом браунинга, как бы говоря: «Даже не думай». Тогда я подумал, что лучше будет рассказать всё начистоту, даже если это будет ещё более глупо, чем моя выдуманная история.

– Никто мне легенду не подбирал, – огрызнулся я, – а реальность, она куда глупее выдумки. Как вообще можно меня воспринять серьёзно, если бы я сказал, что еду в Город Ч. библиотекарем? А впрочем, в саквояже бумага есть, могу предъявить.

Епифан посерьёзнел и пробурчал себе под нос:

– Хранителем, значит…

– Что-что? – не расслышал я.

– Да так, ничего, – сказал Епифан, – вот верю тебе, что библиотекарем едешь, с этим у нас туго. А художников как раз достаточно, попишут, весь город взбаламутят и уедут. Ты бумагу-то покажи, только аккуратно, без резких движений.

Пока я доставал постановление на перевод, в купе постучали и занесли чай в позолоченных подстаканниках, сахар, пряники и конфеты. Епифан аккуратно прикрыл браунинг полой кафтана.

После того как вся снедь была расставлена, купе вновь закрыли. Епифан внимательно изучил мой документ.

– Ну допустим, – Епифан отложил документ в сторону, – а про художника-то ты что брехал?

– Да тут такая нелепая история вышла, – замялся я, – право, неудобно и долго рассказывать.

– А я никуда не спешу. Ты чай-то пей, пока не остыл, да рассказывай.

Тогда я рассказал купцу о своём знакомстве с «дядюшкой» в трактире, о казусе, который произошёл в связи с этим, и о том, что я готов был броситься в драку, услышав, что передо мной снова «купец». Умолчал я только про рассказ Прохора о Городе Ч., потому что если он набрехал, то какая разница, а если доля правды во всём этом есть, то надо бы ухо востро держать и информацию такую приберечь.

По мере моего рассказа свирепое лицо Епифана начало разглаживаться, а к концу рассказа он и вовсе развеселился и начал так сёрбать, отхлёбывая чай, что казалось, стёкла в купе звенят именно из-за этого.

Когда я закончил рассказ, Епифан довольно стукнул себя по колену.

– Ну ты дурень! – он стукнул себя ладонью по колену. – Я думал, эти фокусы уж сто лет как вымерли. А ты прямо живое воплощение того, кого ты собирался рисовать там на своих пасторалях!

Я немного порозовел то ли от стыда, то ли от горячего чая.

– Ладно, ничего, оботрёшься, – резюмировал Епифан, – какое твоё дело молодое. Сейчас полустанок будет, сходи-ка в свой вагон, отметься, да возвращайся потом, продолжим разговор, скуку мою развеешь. Да саквояж свой оставь, что туда-сюда таскать будешь, пусть у меня в качестве залога с твоей бумагой полежит. А у меня тут дела пока кое-какие.

Я хотел возразить, но браунинг на колене Епифана не рекомендовал мне этого делать, и я послушно вышел из поезда во время остановки.

1.4 Третий класс

Холодный воздух зимнего полустанка словно пробудил меня ото сна. Поезду стоять от силы пару минут, нужно успеть добежать до своего зелёного вагона, а то всё – здесь можно остаться навсегда. На полустанке не было ни единой живой души. Я бежал изо всех сил и успел буквально в последний момент сунуть билет под нос проводнику и заскочить в свой вагон.

В отличие от морозной улицы воздух в вагоне стоял жаркий и даже липкий, только чуть-чуть успевший проветриться за время остановки. Вокруг было всё обыденно для вагона третьего класса: деревянные лавки с сидячими местами стояли друг напротив друга по обе стороны от прохода. Да простой люд, коротающий ночь сидя. В поезде не было вагона четвёртого класса, поэтому в вагон битком набились попутчики разных сословий.

Свободных мест не было видать. Но местечко нужно было найти. До следующего полустанка пара часов, не пешком же стоять всё это время. Я прошёлся вдоль прохода, пытаясь в тусклом свете разглядеть то, что мне нужно было. В самом центре вагона я заметил, что у стены сидит не человек, а какая-то утварь, по форме напоминающая человека.

Кое-как я протиснулся туда. На скамейках с краю сидели два мужичка и о чём-то громко спорили. У интересующего меня места сидел молодой человек в кадетской форме. А место как раз напротив него было занято ватным чехлом, под очертаниями которого угадывалась гитара.

Я протиснулся между спорящими мужиками, тронул кадета за плечо и шепнул:

– Мне бы сесть.

– А, да, конечно, – в полудрёме сказал кадет и снова провалился в сон.

Тогда я поднял чехол с места и чуть погромче спросил:

– Чей инструмент?

Мужики перестали ругаться и посмотрели на меня. Кадет дремал. Один из мужиков ткнул локтем кадета в бок и сказал:

– Слышь, молодой, барахло забирай.

Кадет снова очнулся, протянул руки, схватил у меня чехол, обхватил обеими руками, прислонился и опять попытался провалиться в сон.

Я уселся на освободившееся место.

Мужики, чей спор я прервал, кажется, потеряли нить разговора и рассеянно смотрели на нас. Затем мужик снова ткнул локтем кадета в бок:

– Ну-ка, что у тебя там за инструмент такой странный, прялка?

Второй мужик, обрадованный, что у них снова появилась тема для разговора, тут же подхватил первого:

– Ты часом не из прядильных войск?

И оба мужика заржали как-то по-лошадиному, в один голос, практически в унисон, как ржут только те, кто знаком друг с другом уже много лет и понимают друг друга с полуслова.

Кадет, поняв, что больше подремать не придётся, расстегнул чехол и вынул видавшую виды гитару. Пока мужики ржали, он быстро подергал струны, что-то подкрутил, размашисто вдарил и запел не мальчишечьим баритоном:

«Две гитары за стеной

Жалобно заныли».

В вагоне вдруг как-то разом стих гомон, напоминавший до этого жужжание пчелиного роя, и наступила тишина, в которой был слышен звук стихающих струн.

В тишине с новой силой зазвучала гитара, а за ней и голос:

«С детства памятный напев,

Милый, это ты ли?»

В тишине вагона отдалённые нестройные голоса тихонько подхватили:

«Эх, раз, ещё раз,

Ещё много, много раз!»

После образовавшейся паузы голос с гитарой продолжили:

«Это ты, я узнаю

Ход твой в ре миноре,

И мелодию твою

В частом переборе».

В этот раз уже из разных концов вагона с нарастающим рокотом затянули:

«Эх, раз, ещё раз,

Ещё много, много раз!»

Кадет самозабвенно пел, мужики, которые пытались докопаться до кадета, озирались по сторонам и понимали, что продолжить докапываться не получится, – в чём голоса почти всего вагона не давали сомневаться:

«Эх, раз, ещё раз,

Ещё много, много раз!»

Последний припев прозвучал так громко и так дружно, что в вагон вошёл обер-кондуктор, постучал в колокол и грозно встал, скрестив руки.

Вместе со звоном колокола потихоньку смолкли гитарные аккорды и зазвучали громкие аплодисменты. Все хлопали кадету и самим себе.

Обер-кондуктор строго погрозил пальцем кадету, дав понять, что высадит его за нарушение спокойствия. Но скорее так, для проформы, потому что ну куда его высадить в эту беспробудную ночь.

Кадет хотел убрать гитару, но мужики, сидящие рядом с ним, до того желавшие над ним посмеяться, зацыкали в сторону обер-кондуктора:

– Мы тихонечко. Всё будет нормально.

И, повернувшись к кадету, взмолились:

– Не убирай, давай нашу! Дубинушку.

Кадет запел и заиграл уже тише:

«Много песен слыхал я в родной стороне;

В них про радость, про горе мне пели,

Но из песен одна в память врезалась мне —

Это песня рабочей артели».

Мужики в полголоса подхватили:

«Эх, дубинушка, ухнем!

Эх, зелёная сама пойдёт!

Подёрнем, подёрнем,

Да ухнем!»

Песню уже никто не подхватывал. Люди стали отворачиваться, продолжили заниматься своими делами и потихоньку дремать.

Я послушал ещё некоторое время импровизированный концерт, даже немного подремал, но тут поезд качнуло, и он остановился. Станция, дошло до меня, а значит, мне пора вернуться к Епифану.

1.5 Ночь

Поезд стоял на станции пять минут. Это уже была полноценная станция, название которой я не запомнил. Немного народа вышло подышать свежим воздухом.

Вокруг полуночных пассажиров сновали лоточники с кулебяками и расстегаями. Пассажиры не гнушались покупать пироги, испечённые непонятно кем и непонятно из чего. Они хватали окутанные паром на морозе свёртки и забегали с ними обратно в поезд. Нужно было быстрее съесть, пока пироги не остыли. Каюсь, поддавшись общему настроению, я тоже остановился, чтобы прикупить кулебяку, после чего припустился к вагону Епифана с тем расчётом, чтобы успеть вернуться обратно, если вдруг Епифан передумает продолжить посиделки. Не очень-то, честно говоря, мне и хотелось, но саквояж забрать надо было.

Епифан не передумал. Он тоже вышел на перрон подышать свежим воздухом и смотрел куда-то вдаль отсутствующим взглядом. За те пару часов, пока я его не видел, в нём произошли разительные изменения: он осунулся и как-то разом постарел.

Епифан смотрел сквозь меня, а заметил меня только когда я помахал рукой. Он грустно улыбнулся, махнул в ответ и позвал за собой в вагон.

В купе Епифана на столике дымились две тарелки ухи и лежал калач. У меня аж под ложечкой засосало от одного вида и запаха. Епифан, весь в своих мыслях, снял верхнюю одежду, сел на диван и потом, опять меня заметив, пригласил к столу.

– Садись, – сказал Епифан, – чем богаты, тем и рады.

Я вынул из-за пазухи свежеприобретённую кулебяку с рыбой и тоже положил на стол. Епифан очень подозрительно посмотрел на неё, но ничего не сказал, пододвинув калач к себе. Между тем поезд потихоньку тронулся. Епифан отодвинул оконную штору и достал из-за неё запотевшую бутыль, так же жестом – фокусники в руке – у него оказались две стопки, которые он мгновенно наполнил.

Я хотел отказаться, но Епифан жестом меня остановил и поучительно сказал: «Под горячее».

Мы опрокинули стопки. В стопках был Ерофеич. Сперва я это понял по разлившемуся запаху полыни, а потом и по горькому вкусу во рту.

Мы набросились с ложками на уху. Может, и ехал Епифан в вагоне первого класса, но уху хлебал как настоящий мужик – сноровисто, чётко, пока горячая. Оно же ведь как раньше в артель работников брали: кто скоро с едой справится, тот скоро и с работой порешит. Сразу было видно, что Епифану в этом не было равных.

– Ну, что там у тебя в вагоне? – спросил Епифан, чтобы с чего-то начать.

– Да нормально, – ответил я, – песни попели. Шум, гам, дым коромыслом, всё как обычно.

– Ну и ладно, – сказал Епифан, – я тебя ненадолго задержу. Пойдёшь дальше песни свои петь.

– Да я и не тороплюсь, – возразил я, – все песни не перепеть.

– Тоже верно, – сказал Епифан, откусывая от калача.

Я тоже начал закусывать уху кулебякой для сытости.

Епифан разлил по второй.

– Между первой и второй перерывчик небольшой! – сказал он и выпил, крякнув.

Я чуть-чуть пригубил вторую для виду. Епифан посмотрел на меня осуждающе, но ничего не сказал. А что он мог сказать? С его комплекцией он должен был фору давать десяток стопок своему собутыльнику. С такой комплекцией хорошо было о сделках под стопку разговаривать. Пока ты только разгоняешься, твой партнёр уже в дрова, лыка не вяжет, и все секреты свои выдаёт, а с тебя взятки гладки – пили вы одинаково. Но у нас сделки не намечалось, и Епифан мне больше не подливал.

– Ты вот библиотекарем едешь, – сказал Епифан, вертя ложку в руке, – а город совсем не знаешь, судя по всему, не успел подготовиться.

– Угум-с, – с набитым ртом сказал я.

– А если бы и успел, ну откуда тебе про Город Ч. информацию-то найти? Такое в газетах не прочитаешь. Я тебе про город расскажу немного, – сказал Епифан и помолчал.

– А правда, что Город Ч. – это большой острог, половина сидит, вторая половина охраняет? – спросил я, воспользовавшись паузой в жевании пищи.

– Это тебе на службе сказали? – удивился Епифан.

– В газете прочитал, – соврал я.

– Эх, взял бы я да позакрывал все эти газеты… Только народ баламутят, – раздосадованно сказал Епифан.

Я решил больше Епифана не перебивать, стуча ложкой по тарелке, а он ещё немного помолчал и начал рассказ:

– Город Ч. он ведь почитай как сотню с гаком лет городом является, только городом он стал не сразу. Сперва на его месте вольное поселение основали крестьяне беглые да раскольники. Правда, ненадолго. Не любили у нас вольные поселения. Жителей выгнали, а поселение сожгли да так, что на его месте лишь поле чистое осталось. Но народ у нас упрямый. Все, кто уцелел да ссылки избежал, снова на том месте стали дома свои строить. А название село получило в память о том великом пожарище.

Жили-поживали, стали зерном торговать. Уж больно удобное расположение – с одной стороны река судоходная, с другой дороги в Европу и Азию, лучше места не придумать. И за заслуги особые торговые селу был статус уездного города пожалован.

Но это официальная версия, кои в исторических архивах прочитать можно. А ведь сел-то таких вдоль рек полным-полно, почему вдруг наше село так в гору пошло?

Народ у нас суеверный, стал всякие небылицы складывать об особой силе нечистой, которая наш город оберегает со времён пожарища. Кто городу зла пожелает, на того беды обрушатся, кто добра пожелает, тот своё приумножит.

А на самом деле знаешь как? А на самом деле всё оно почти так и оказалось. Мы когда новое зернохранилище строили, стену на холме обрушили, и нам старое городище явилось. Задолго оно там было до того, как история наших поселений вестись начала. Был я там, конечно, и знаешь, прямо сила там такая чувствуется, словами не передать. Немного мы оттуда забрать успели, так по мелочи: монетки старинные, посуду, утварь, игрушки. Потому что как только мы оттуда что-то забрать попытались, стена дальше обрушилась и всё завалила. Как будто не согласно то место с нашим воровством было. Мы от посторонних глаз раскопки закрыли, чтоб не шуровали там. Зернохранилище в другом месте ставить стали.

И после этого случая стали мы замечать, что город наш удача покидать стала: то урожай не родится, то рыбы нет, то зверья, то падёж домашнего скота начинается, пока не связали мы всё это в одну интересную закономерность. Всё у нас хорошо, пока кто-нибудь не пытается за пределы города вещицы из городища вывезти, а как вывозит – на город несчастья обрушиваются до тех пор, пока вещица обратно не вернётся. А всякая вещица как бы сама обратно дорогу находит. Уж и продавали их коллекционерам, и в музеи отдавали, и в частные руки, а всё равно вещица рано или поздно обратно у нас оказывается. А если все вместе вещицы собрать да по краям города распределить – прям небывалых вершин город в торговле достигать начинает.

Вот, с тех пор как мы поняли, есть у нас в городе Хранитель, который за вещицами следит. Где и у кого артефакты находятся, расписано в книге, которая хранится в библиотеке нашей. Запись и учёт должен вести доверенный человек, но не житель города. Никто из жителей достоверно не знает, у кого и где сейчас в городе артефакты находятся, стало быть, кроме Хранителя.

Так что теперь получается, Хранитель – это ты. Мы под эту должность запрос к вам на службу и делали. Да у тебя это всё в сопроводительных документах написано. Не так подробно, конечно. Вот, мне важно было, чтобы ты в город более-менее подготовленным приехал.

– А что с предыдущим хранителем случилось? – спросил я, доедая последнюю ложку ухи.

– А в этом-то, брат, и вся заковыка: пропадают они бесследно, – сказал Епифан и уставился в окно поезда на деревья, мелькающие в темноте на фоне белого снега, освещаемого луной.

Мы помолчали.

На меня стал накатываться сон после вкусного горячего ужина.

– Сейчас полустанок будет, – сказал Епифан, – иди-ка ты к себе, а завтра по приезду продолжим. Путь ещё не близкий. А у меня ещё дела есть.

Поезд начал останавливаться. Я схватил свой саквояж и, дождавшись, пока поезд окончательно встанет, спрыгнул на землю и опрометью помчался к себе в вагон.

В вагоне почти все уже кемарили. Я пробрался на своё место, поставил саквояж на колени, прислонился головой к стене и уснул.

Мне снился странный сон:

В широкой пещере с низким потолком горели факелы вдоль стен. Пол в пещере был ровный. На полу из белых камешков была выложена звезда с большим количеством лучей. В конце каждого луча находилось по человеку в чёрных одеяниях. Головы людей были накрыты капюшонами, и их лиц не было видно. Люди тянули руки к центру звезды, в которых держали различные артефакты. Что это было за артефакты, разобрать было невозможно из-за полутьмы. Я был одним из этих людей. Я посмотрел на свои ладони, чтобы осознать сновидение. Рукава моих рук были тоже в чёрной свободной одежде. А на ладонях лежала спелая виноградная гроздь. Я всмотрелся в центр круга и увидел, что в нём стоит потерянный человек. «Библиотекарь», – пронеслось у меня в мозгу. И как только я это подумал, из наших рук в сторону человека начали струиться белые лучи, становясь всё ярче и ярче. После чего всё исчезло.

1.6 Утро

Белыми лучами было яркое солнце, пробивающееся сквозь мои закрытые веки.

Я проснулся от того, что кто-то сильно тряс меня за руку.

Сон был очень тяжёлый и не хотел отпускать, наверное, я очень устал за прошедшие дни, и организм хотел отоспаться за всё.

На улице звучали последние ноты марша, который играл привокзальный оркестр, встречавший поезд.

За руку меня неистово тряс обер-кондуктор и приговаривал:

– Давай-давай, вставай уже. Ну сколько можно спать. Бузят всю ночь, а потом не добудишься.

Я выбирался из полудрёмы с мыслью, чего я бузил ночью, но не мог вспомнить. В вагоне уже никого не было. Я поблагодарил обер-кондуктора и поспешил на выход.

Спрыгнув с подножки поезда, я оказался на привокзальной площади. И привокзальная площадь была почти пуста. Оркестр уходил, приехавшие уже разошлись, только полицейских было как-то подозрительно много.

Я огляделся по сторонам. На фоне заснеженных окрестностей здание вокзала из красного кирпича выделялось особенно ярко и, такое впечатление, что было только что построено.

Меня никто не ждал. Епифана не было, наверное, уехал по своим делам. Я так и не вспомнил, договорились мы с ним встретиться или нет.

Пока я крутил башкой, ко мне подошёл городовой и спросил:

– Кого-то ждёшь, парень?

Я доложил по форме, кто я, откуда и куда, и спросил:

– Это Город Ч.?

– Ну ты и шутник, парень, – рассмеялся городовой, – до Города Ч. ещё сто двадцать вёрст. Ты как добираться-то собрался?

– Не знаю, – честно ответил я, – всё, что у меня есть, это билет на поезд и распределение в Город Ч.

Городовой почесал голову и сказал:

– У меня сейчас смена заканчивается, пойдём перекусим и что-нибудь придумаем.