Ак барс 70 лет. Одна пятерка. Четыре смены

Так, в этом кабинете, пахнущем мазутом и табаком, родился клуб, которому суждено было стать легендой.

Была поздняя осень 1956 года, и Казань, как всегда в это время, погружалась в серую, сырую тоску. Небо висело низко, тяжело, будто его кто‑то придавил сверху свинцовой плитой. Дождь моросил с утра, потом перешёл в мокрый снег, и к обеду город стал похож на мокрую тряпку – серую, липкую, безрадостную.

Ильдар работал на моторостроительном заводе. Двадцать один год, руки в мозолях, плечи развернуты, глаза – цвета осенней Волги, серо‑зелёные, с прищуром. Он стоял у станка с восьми утра, вытачивал детали для авиационных двигателей. Работа была тяжёлая, но он любил её за точность, за то, что можно было забыться, сосредоточиться на резце и металле, и мир вокруг исчезал.

– Ильдар! – крикнул ему через шум цеха сосед по станку, Генка Чистяков. – Ты сегодня на хоккей пойдёшь?

– На какой хоккей? – Ильдар даже не повернулся. Он заканчивал проходку, и рука его двигалась ровно, спокойно.

– Как на какой? «Машстрой» играет. Наша команда!

– У нас есть команда?

Генка засмеялся, хлопнул его по плечу. Генка был старше на три года, рыжий, конопатый, вечно заводной, как пружина.

– Ты что, под камнем живёшь? «Машстрой» – это наш заводской коллектив. Первый матч в чемпионате Казани. Сегодня в четыре на стадионе «Динамо». Лёд уже залили.

Ильдар выключил станок, стряхнул стружку с фартука. Он слышал что‑то про команду – в заводской многотиражке писали, что на базе завода создали хоккейную команду, но он не придал этому значения. Для него спорт ограничивался футболом летом и лыжами зимой. Кататься на коньках он умел – как все мальчишки в Казани, бегал на замёрзшее озеро Кабан или на Казанку, гонял шайбу из куска резины. Но чтобы хоккей стал чем‑то серьёзным…

– А кто там играет? – спросил он, вытирая руки промасленной ветошью.

– Наши, заводские. И тренер – Муравьёв, Анатолий. Говорят, сам играл раньше, теперь команду собрал. Пойдём, Ильдар, не пожалеешь.

Ильдар помолчал. Ему хотелось после смены пойти домой, поесть горячего супа, который варила мать, и завалиться на печь. Но Генка смотрел на него с таким азартом, что отказать было просто невозможно.

– Ладно, – сказал Ильдар. – Пойдём. Но если мне там не понравится…

– Понравится, – перебил Генка. – Ещё как понравится.

Стадион «Динамо» находился в центре, недалеко от завода. Это была обычная спортивная площадка, обнесённая деревянным забором, с трибунами на несколько сотен мест. Лёд залили на футбольном поле, сделали борта из досок, повесили сетку за воротами – простую, рыбацкую, кое‑где уже прорванную. Ильдар, подходя к стадиону, увидел длинную очередь у входа. Народу собралось – не протолкнуться.

– Ого, – сказал он. – И сколько же тут народу?

– Всё, у кого есть свободное время, – ответил Генка, проталкиваясь вперёд. – Билеты по рублю, давай, я возьму.

Они купили билеты и втиснулись на трибуну. Ильдар оказался почти у самого борта, на деревянной скамейке, которая была мокрой от недавнего снега. Кто‑то постелил газету, кто‑то стоял, потому что мест уже не хватало. Запах был: нафталин, махорка, мокрая шерсть и что‑то ещё – острый, бодрящий холод, смешанный с предвкушением.

– Смотри, – сказал Генка, показывая на лёд. – Вон они, наши.

На льду разминались игроки. Ильдар вгляделся. Это были обычные парни – в ватниках, в стёганых штанах, на головах – шапки‑ушанки, у некоторых – самодельные шлемы из кожи. Коньки у всех разные – кто на «снегурках», кто на «гагарах», а у одного вообще были привязаны к валенкам ремешками. Клюшки – тяжёлые, деревянные, у некоторых с загнутым крюком, у других – прямые, как палки. Но двигались они на удивление легко, ловко, шайбу гоняли быстро, и Ильдар с удивлением заметил, что его взгляд прикован к льду.

– А кто у них главный? – спросил он.

– Вон тот, в синей шапке, – показал Генка. – Муравьёв. Он и тренер, и играет. Говорят, в Москве учился, настоящий хоккей видел.

Ильдар посмотрел на Муравьёва. Тот был невысокий, коренастый, с широкими плечами. Даже в ватнике чувствовалась сила. Он катался вокруг своих игроков, что‑то говорил, показывал. Движения у него были другие – не такие, как у остальных. Более плавные, уверенные. «Мастер», – подумал Ильдар.

Раздался свисток. Судья в тулупе и валенках вышел на лёд, поднял руку. Игроки выстроились на своих местах. Против «Машстроя» играла команда «Динамо» – тоже заводская, но из другого цеха. Ильдар видел некоторых лиц – они работали в соседнем корпусе.

– Начинается! – крикнул Генка, и толпа вокруг загудела.

Вбрасывание. Шайба – чёрный, тяжёлый кругляш из резины – упала на лёд. Игроки рванули. Клюшки застучали, лёд заскрежетал под коньками. Всё произошло так быстро, что Ильдар не успел ничего разобрать. Он только видел, как трое в белых свитерах (свои) покатили к воротам соперника, как один из них, Муравьёв, получил шайбу, обвёл защитника и бросил. Вратарь в ватнике с подушками на ногах едва успел отбить.

– Эх! – выдохнула толпа.

Ильдар почувковал, как сердце ёкнуло. Ему никогда не было так интересно смотреть на спорт. В футболе всё медленнее, понятнее. А здесь – скорость, борьба, каждый момент может стать решающим.

Первая десятиминутка прошла без голов. Игра была жёсткой – игроки толкались, падали, клюшки летали. Кто‑то из «Динамо» получил клюшкой по лицу, кровь брызнула на лёд, и толпа ахнула. Но судья даже не остановил игру – только махнул рукой: играй!

– Это хоккей, – сказал Генка, заметив, как Ильдар побледнел. – Здесь не жалеют.

Ильдар кивнул, не отрывая взгляда от льда. Ему было одновременно страшно и захватывающе. Эти парни – такие же, как он, заводские рабочие – выходили на лёд и бились так, будто от этого зависела их жизнь. Они не получали за это денег (ну, может, премию), не было у них ни тренеров‑профессионалов, ни нормальной экипировки. Но они играли так, как будто это было самое главное в их жизни.

На пятнадцатой минуте Муравьёв перехватил шайбу у своей синей линии, рванул вперёд. Он шёл по правому флангу, обыгрывая одного, второго защитника. Толпа загудела, засвистела. Ильдар вскочил с места сам не зная зачем. Муравьёв вышел на ворота, замахнулся. Вратарь бросился в угол, но шайба полетела в другой – в ближний, верхний. Свист, удар, и чёрный кругляш влетел в сетку.

– ГОЛ! – заорал Генка, и весь стадион взорвался.

Ильдар заорал вместе со всеми. Он не помнил, чтобы когда‑нибудь испытывал что‑то подобное. Внутри всё клокотало, руки тряслись, а на глаза наворачивались слёзы – от восторга, от неожиданности, от того, что этот парень, этот Муравьёв, который стоял сейчас с поднятой клюшкой и улыбался, сделал что‑то невероятное.

Первый период закончился со счётом 1:0. Ильдар огляделся. Трибуны – всё больше мужчины, но были и женщины, и дети. У всех глаза горели, все кричали, спорили, обсуждали. Кто‑то достал из сумки бутерброды, кто‑то – фляжку. Пахло махоркой, потом и морозом. Ильдару вдруг показалось, что он попал в другой мир – яркий, живой, где нет места серости завода и усталости после смены.

– Ну как тебе? – спросил Генка, толкая его в бок.

– Здорово, – выдохнул Ильдар. – Очень здорово.

– То‑то же. А ты не хотел идти.

Второй период начался с атак «Динамо». Их игроки были злее, агрессивнее. Они давили, бросали, и вратарь «Машстроя», парень по фамилии Степанов, едва успевал отбивать. Одна шайба попала ему в грудь, другая – в плечо. Он морщился, но стоял. Ильдар видел, как ему больно, но он не уходил.

– Держись, Степанов! – крикнул кто‑то рядом, и трибуна подхватила: – Держись!

На седьмой минуте «Динамо» всё‑таки забило. Их нападающий проскочил по центру, получил пас и бросил – шайба проскочила между щитками вратаря. Ворота распахнулись. Ильдар скрипнул зубами.

– Ничего, – сказал Генка. – Ещё успеем.

Но второй период закончился 1:1. Игроки ушли в раздевалку – в тёплое помещение при стадионе, где, наверное, переводили дух, слушали Муравьёва. Ильдар думал о том, что сказал бы тренер. Наверное, он ругался, а может, наоборот, подбадривал.

– Генка, а почему они играют? – спросил Ильдар. – Ну, зачем им это?

Генка посмотрел на него, как на ребёнка.

– Как зачем? – он помолчал. – Ради победы. Ради того, чтобы доказать, что мы, заводские, можем. Что мы не хуже других. Понимаешь, Ильдар? Мы тут все рабочие, руки в мозолях, спины гнём, а на льду мы – не просто рабочие. Мы – команда.

Ильдар задумался. Он никогда не думал о себе как о части чего‑то большого. Работа, дом, мать, редкие гулянки с друзьями. А тут – вся Казань, кажется, собралась смотреть на этих парней.

Третий период начался с бешеного темпа. «Машстрой» рванул вперёд. Муравьёв снова повёл атаку, но его остановили жёстким силовым приёмом, он упал, но быстро вскочил. Ильдар видел, как у него трясётся рука – видимо, ударился. Но он продолжал играть, раздавал пасы, заставлял своих двигаться.

За пять минут до конца счёт всё ещё был 1:1. Ильдар уже не сидел – он стоял, вцепившись в деревянный барьер перед трибуной. Сердце колотилось где‑то в горле.

И тут случилось то, что он запомнил на всю жизнь.

Шайба отскочила от борта, её подхватил молодой парень, совсем молодой, наверное, ровесник Ильдара. Звали его, как потом узнал Ильдар, Саша Кузнецов. Он работал в том же цехе, но Ильдар его не знал – видел мельком. Кузнецов покатил к воротам. У него не было техники Муравьёва, не было мощи, но было что‑то другое – отчаянная, дикая решимость. Он шёл на ворота, а защитник «Динамо» встретил его у линии штрафной площадки. Удар клюшкой, толчок – Кузнецов упал, но, падая, успел выбросить руку и толкнуть шайбу вперёд. Шайба медленно, нелепо покатилась по льду, вратарь потянулся к ней, но не достал. Шайба пересекла линию ворот.

Сначала никто не понял, что это гол. Тишина повисла на секунду, а потом судья поднял руку и указал на центр. Гол!

Трибуны взорвались. Ильдар закричал что‑то бессвязное, обнял Генку, обнял незнакомого мужика рядом, и все они прыгали, орали, хлопали друг друга по спинам. На льду игроки «Машстроя» облепили Кузнецова, который лежал на льду, улыбаясь во весь рот. Муравьёв подъехал, потрепал его по голове.

Оставшиеся минуты «Динамо» пыталось отыграться, но «Машстрой» удержал счёт. Финальный свисток прозвучал, и Ильдар почувствовал, что его трясёт. Он стоял на трибуне, смотрел на игроков, которые устало, но счастливо шли к раздевалке, и внутри него что‑то перевернулось.

– Ну, что я говорил? – Генка сиял. – Вот это хоккей!

– Это… это невероятно, – сказал Ильдар. – Генка, я хочу так же.

– Как?

– Ну, играть. Я хочу научиться играть.

Генка рассмеялся.

– А ты умеешь?

– На коньках – да. А так – нет.

– Ну, так научишься. Завтра же пойдём на лёд, я покажу.

Ильдар кивнул. Он знал, что завтра после смены он придёт на этот самый стадион, возьмёт клюшку и будет кататься, пока не упадет. Он знал, что теперь это станет частью его жизни.

Они вышли со стадиона. Уже стемнело, фонари горели тусклым жёлтым светом. Народ расходился, обсуждая игру. Кто‑то спорил о голе, кто‑то хвалил вратаря. Ильдар шёл и чувствовал, как внутри него горит огонь. Он не знал, как это назвать – может, азарт, может, предчувствие, а может, то самое чувство, которое заставляет человека возвращаться на трибуну снова и снова.

– Генка, – сказал он, когда они дошли до угла улицы Ленина. – А что будет дальше? С командой?

– Дальше? – Генка задумался. – Будет чемпионат. Потом, может, в класс «Б» выйдем, а там, глядишь, и в высшую лигу. Кто знает, Ильдар? Может, через много лет наша команда будет играть в Москве, на главном стадионе. И мы будем сидеть на трибуне и говорить: «А мы помним, как всё начиналось».

Ильдар улыбнулся. Он представил себе это – огромный стадион, море народа, и на льду – команда в зелёных свитерах, и он, Ильдар, на трибуне. А может, и не только на трибуне.

– Знаешь, – сказал он. – Я хочу, чтобы мои дети и внуки тоже видели это. Хоккей. Чтобы они приходили на стадион и кричали, как мы сегодня.

– Будут, – сказал Генка уверенно. – Обязательно будут.

Они разошлись по домам. Ильдар шёл по тёмным улицам, и холодный ветер бил в лицо, но ему было жарко. Он думал о сегодняшнем матче, о Муравьёве, о Кузнецове, о том, как шайба медленно пересекала линию ворот. И о том, что он, Ильдар, только что стал частью чего‑то нового, чего‑то огромного, что будет длиться десятилетиями.

Дома его ждала мать. Она сидела за столом, накрывала ужин – щи, каша, краюха хлеба.

– Задержался, – сказала она спокойно. – Где был?

– На хоккее, мама. Заводская команда играла.

– Выиграли?

– Выиграли. 2:1.

Мать кивнула, пододвинула тарелку.

– Ешь. Завтра на работу рано.

Ильдар сел, взял ложку. Он хотел рассказать ей всё – про гол, про Кузнецова, про то, как он кричал, как плакал почти, – но слова не шли. Он только сказал:

– Мама, я завтра после работы пойду кататься. Хочу научиться играть.

Мать подняла на него глаза. В них была усталость, но ещё – что‑то тёплое, материнское.

– Играй, – сказала она просто. – Только работу не бросай.

– Не брошу.

Он ел щи и думал о том, что сегодня началась его жизнь. Не та, что была до этого – работа, дом, усталость, – а другая, в которой есть лёд, скорость, борьба и победа. Он ещё не знал, что через тридцать лет будет сидеть на трибуне со своим сыном Маратом и рассказывать ему о том первом матче. Он ещё не знал, что его внук Булат будет носить форму «Ак Барса» (только не на льду, а в сердце), а правнук Амир выйдет на этот самый лёд, чтобы подавать шайбы звёздам. Он ничего этого не знал.

Но он знал одно: сегодня он стал болельщиком. Навсегда.

За окном падал снег, крупный, белый, и Казань засыпала под этот тихий, мягкий снегопад, а где‑то на стадионе «Динамо» горел свет в раздевалке, и Муравьёв говорил своим игрокам:

– Хорошо, парни. Но это только начало.

И это было правдой.

Глава 2. Команда Ленинского района (1962)

В раздевалке стадиона «Динамо» за час до игры с московским «Спартаком» тренер Владимир Андреев собрал игроков. Он говорил негромко, но каждое слово падало как камень:

– Москвичи нас за «лимитчиков» держат. Думают, раз провинция, значит, сдадимся. Я предлагаю забыть про результат. Выйдем и сыграем так, как умеем. Каждый – за себя и за товарища. Если победим – выйдем в класс «А». Если проиграем…

– Не проиграем, – перебил капитан. – Мы не для того сюда приехали.

– Тогда запомните: на льду вы не одни. За вами весь город. За вами люди, которые встали в очередь за билетами в пять утра. Докажите, что казанский хоккей – это сила.

Игроки молча кивнули. А через два часа они обыграли «Спартак» и вошли в историю.

Шесть лет прошло с того дня, когда Ильдар впервые увидел хоккей. Шесть лет, а казалось – целая жизнь. В пятьдесят шестом он был просто рабочим парнем, который пришёл на стадион из любопытства. Теперь, в шестьдесят втором, Ильдар знал о хоккее всё, или почти всё. Он знал, как правильно заточить коньки, чтобы лёд держал при резких поворотах; он знал, какой крюк лучше для щелчка, а какой – для кистевого броска; он знал имена всех игроков не только казанской команды, но и московских, и ленинградских, и челябинских. Он научился играть сам – не так хорошо, как те, кто выходил на лёд в заводской форме, но достаточно, чтобы вечерами гонять шайбу с такими же, как он, на замёрзшем Кабане или на коробке за стадионом.

Но главное, что изменилось в его жизни, произошло в пятьдесят девятом, когда родился сын. Марата назвали в честь деда, который погиб на фронте. Ильдар тогда работал в ночной смене, а когда пришёл утром в роддом и увидел маленькое, сморщенное лицо, он вдруг понял, что теперь его жизнь будет другой. Он будет не просто болельщиком. Он будет передавать дальше то, что сам получил когда‑то на той деревянной трибуне стадиона «Динамо».

И он передавал. Едва Марат научился стоять на ногах, Ильдар поставил его на коньки. Мать – Кадрия – ругалась: «Ребёнку всего три года, замёрзнет!». Но Ильдар был твёрд: «Мой сын будет играть в хоккей». Коньки были старые, «снегурки», найденные на барахолке, велики на несколько размеров. Марат набил ноги до крови, но не плакал. Он стоял на льду, широко расставив ноги, и смотрел на отца снизу вверх с такой серьёзностью, что Ильдар невольно улыбался.

– Держись, сынок, – говорил он. – Сейчас поедем.

Марат падал, вставал, падал снова. К концу первой зимы он уже неуверенно, но ехал. А к пяти годам мог объехать вокруг катка, не касаясь борта. Ильдар гордился им, может, даже больше, чем следовало.

Сам он уже не играл в команде – не хватало времени и подготовки, но работал на стадионе. С пятьдесят восьмого года, когда «Машстрой» переименовали в СК имени Урицкого, Ильдар устроился туда подсобным рабочим. Он заливал лёд, чинил борта, убирал снег с трибун. Денег платили мало, но он мог быть рядом с командои, видеть тренировки, разговаривать с игроками. И главное – он мог брать с собой на матчи Марата.

Сын сидел на трибуне рядом с ним, прижавшись к отцовскому боку, и смотрел на лёд широко открытыми глазами. Ему ещё не всё было понятно, но он уже знал, что когда папа кричит, надо кричать вместе с ним. И когда команда забивает, надо вскакивать и махать руками.

– Папа, а почему они в синем? – спросил Марат однажды, показывая на соперников.

– Потому что мы в белом, – объяснял Ильдар. – Мы – Урицкого, а они – «Трактор» из Челябинска.

– А мы их победим?

– Победим. Обязательно.

В тот день «Урицкий» проиграл 2:4. Марат расстроился, даже заплакал. Ильдар обнял его:

– Не плачь, сын. Победы и поражения – это всё хоккей. Надо уметь проигрывать, чтобы потом выигрывать.

Марат шмыгнул носом и кивнул. Он ещё не понимал этих слов, но запомнил их навсегда.

В шестьдесят втором году всё изменилось. Команда, которая до этого балансировала между классом «Б» и низшими дивизионами, вдруг заиграла так, что о ней заговорили в Казани. Пришёл новый тренер – Владимир Андреев, москвич, воспитанник школы ЦСКА, и сразу поставил игру. Он требовал от хоккеистов дисциплины, скорости, борьбы. Игроки, привыкшие к вольному стилю заводских чемпионатов, поначалу роптали, но результат не заставил себя ждать.

– Ильдар, ты видел, как они катаются? – Генка Чистяков, теперь тоже завсегдатай стадиона, сидел рядом с ним на трибуне. – Это уже не тот хоккей, что в пятьдесят шестом.

– Знаю, – кивнул Ильдар. – Они научились играть в пас. Раньше каждый тащил шайбу на себе, а теперь – комбинации.

– Андреев говорит, что мы можем выйти в класс «А». Ты представляешь? Высшая лига? С ЦСКА играть?

Ильдар представил. Он видел ЦСКА только в кинохронике – мощные, быстрые, непобедимые. И вдруг – Казань, их команда, выходит против них на лёд. От этой мысли захватывало дух.

Сезон шестьдесят второго складывался удачно. «Урицкий» шёл в лидерах, обыгрывал соперников одного за другим. На трибунах теперь не было свободных мест – даже в будни, даже в мороз. Казань полюбила хоккей. Люди приходили семьями, с детьми, с флагами. Ильдар видел, как стадион меняется: поставили новые скамейки, сделали навес над центральной трибуной, установили электронное табло – правда, пока только цифры, но и то праздник.

Марату было три года, и он уже знал, что такое офсайд. Ильдар научил его считать шайбы, объяснял, почему судья поднимает руку, почему игроки меняются на ходу. Марат сидел на коленях у отца, в шапке‑ушанке, нахлобученной до бровей, и смотрел, как на льду происходит чудо.

– Папа, а тот дядя, который забил, он наш? – спросил он однажды, когда команда выиграла очередной матч.

– Наш, сынок. Это Витя Круглов. Он с завода, как и я.

– А я смогу так же?

Ильдар посмотрел на сына. У того были такие же серо‑зелёные глаза, как у него, и тот же упрямый подбородок.

– Сможешь. Если захочешь.

– Хочу, – твёрдо сказал Марат.

Ильдар поцеловал его в макушку. Он верил, что сын сможет. Может, даже больше, чем он сам.

Решающий матч, который должен был вывести команду в класс «А», назначили на воскресенье, 25 марта 1962 года. Соперник – московский «Спартак». Не та грозная команда, что ЦСКА, но тоже столичная, с именитыми игроками, с историей. Ильдар волновался так, как будто сам выходил на лёд. Он пришёл на стадион за три часа до начала, помог залить лёд, проверить ворота. Марата оставил с матерью – на такой матч тащить трёхлетнего ребёнка было рискованно. Но сам он должен был быть там.

К четырём часам стадион был забит до отказа. Люди стояли в проходах, на ступеньках, на снежных сугробах за ограждением. Ильдар занял своё обычное место – в третьем ряду, у центральной линии. Рядом с ним сел Генка, принесший с собой фляжку с чем‑то горячительным «для сугреву». Ильдар отказался – ему нужно была ясная голова.

– Слушай, – сказал Генка, когда игроки вышли на разминку. – Я слышал, москвичи привезли своего вратаря, он в сборной играет.

– И что? – Ильдар не отрывал взгляда от льда. – Наши тоже не лыком шиты.

На разминке «Урицкий» выглядел собранным. Игроки передавали шайбу быстро, точно, вратарь Саша Степанов, тот самый, что стоял в первом матче шесть лет назад, был спокоен и непроницаем. Ильдар заметил, что Андреев негромко говорит что‑то капитану, показывая рукой на зоны. Тот кивал.

Москвичи вышли на лёд с важным видом. У них была новая форма, блестящие коньки, клюшки с фирменными наклейками. Они катались с чувством превосходства, и это, как подумал Ильдар, могло стать их слабостью.

Судья дал свисток. Игра началась.

Первые минуты «Спартак» владел шайбой, раскатывая комбинации, но Степанов уверенно держал ворота. Ильдар заметил, как капитан «Урицкого» (звали его Николай) внимательно следит за перемещениями соперников, выбирая момент для контратаки. И такой момент настал на седьмой минуте.

Перехват у синей линии, быстрый пас на левый фланг, и нападающий, молодой парень по фамилии Козлов, вылетает один на один с вратарём. Ильдар вскочил, толпа загудела. Козлов бросает – вратарь отбивает, но шайба отскакивает прямо на клюшку Круглову, который накатывает с правого края. Удар с лёта – и шайба в сетке!

– ГОООЛ! – заорал Ильдар, и весь стадион взорвался.

Генка обнял его, оба прыгали, как дети. Счёт стал 1:0 в пользу казанцев. Москвичи ошеломлённо переглядывались, а «Урицкий» уже праздновал гол, сбившись в кучу у борта.

– Давай, давай! – кричал Ильдар. – Не давайте им опомниться!

Но «Спартак» опомнился быстро. Столичные игроки занервничали, начали играть жёстче, грубее. На двенадцатой минуте один из москвичей ударил клюшкой Круглова по ногам, тот упал, но судья не заметил. Ильдар возмущённо замахал руками, но толпа загудела в том же духе – судейство было, как всегда, не на стороне провинциалов.

Первый период закончился со счётом 1:0. В раздевалку игроки уходили под овации. Ильдар перевёл дух, вытер вспотевший лоб. Холод был такой, что пар валил изо рта, но ему было жарко от напряжения.

– Держатся, – сказал Генка. – Главное – второй период выдержать.

Второй период начался с атак «Спартака». Они давили, бросали со всех позиций, заставляли Степанова работать на пределе. Ильдар видел, как вратарь ловит шайбу за шайбой, как его лицо становится всё более сосредоточенным. На пятой минуте – двойное удаление у «Урицкого», и «Спартак» получил полминуты игры 5 на 3. Ильдар затаил дыхание.

Москвичи раскатывали шайбу по периметру, искали момент для броска. Их капитан, известный бомбардир, получил пас на пятачке, замахнулся – и Степанов, словно предугадав, сместился, поймал шайбу в ловушку. Толпа выдохнула. Ильдар услышал, как кто‑то рядом прошептал: «Молодец, Саша».

Но удержать преимущество до конца периода не удалось. На семнадцатой минуте, после очередной атаки, шайба отскочила от щитка Степанова прямо на клюшку спартаковца, и тот с трёх метров отправил её в пустой угол. 1:1.

Тишина на стадионе. Ильдар заскрипел зубами. Он посмотрел на табло – до конца периода оставалось меньше минуты. «Ничего, – подумал он. – Ещё третий период есть».

Но в раздевалке после второго периода, как позже рассказывали, Андреев сказал своим игрокам: «Вы не хуже их. Они такие же люди, такие же хоккеисты. Докажите это на льду». Слова эти потом облетели весь стадион, и Ильдар, услышав их от кого‑то из знакомых, почувствовал гордость за тренера.

Третий период стал битвой. «Спартак» снова наседал, но «Урицкий» не отсиживался в обороне – они контратаковали остро, опасно. На третьей минуте Круглов вышел на рандеву с вратарём, но тот вытащил. На седьмой – дальний бросок, вратарь еле отбил. На двенадцатой – Козлов упал в чужой зоне, но успел отдать пас, и шайба прошла в сантиметрах от штанги.

Ильдар сидел на краю скамейки, вцепившись руками в колени. Он не кричал, не махал – он просто смотрел, не мигая. Время тянулось бесконечно.