ОСВОБОЖДЕНИЕ

— Когда именно вы отлучились из дома?

— Около двух часов пополудни. А быть может, в половине первого. Точнее не помню.

— Мать... в каком состоянии находилась, когда вы уходили?

— Как обычно. Чувствовала себя сносно. Сидела у окна, старый альбом перелистывала. — Повисла короткая пауза. — Она всё последнее время только с этим альбомом и проводила дни. Старые фотографии покойников высматривала.

Ручка следователя задвигалась по серому офисному листу бумаги — Выходную дверь за собой заперли?

— Нет. Я никогда не запираю замок, когда ухожу ненадолго, на минутку. Мама могла в любой миг плохо себя почувствовать, закричать, позвать на помощь — хотя бы, чтобы соседи или скорая могли беспрепятственно войти в дом. — Она сделала ещё один расчётливый вдох. — Мы вообще никогда не запираем этот замок.

— А брат ваш... дома в это время находился?

— Серёжа... — Вера чуть помедлила — ровно столько, сколько требуется честному человеку, чтобы судорожно покопаться в памяти, ни на одну секунду дольше. — Да, он заходил с самого утра. Сказывал, будто едет на какое-то собеседование, работу себе ищет. С утра у мамы он просил у денег на проезд. — Пауза. — Она дала ему. Он ушёл.

— В каком часу это было?

— Я ещё дома находилась, когда он явился. Потом он ушёл. Вскоре и я пошла в магазин. — Вера опустила глаза на свои ладони. — Он где-то здесь, рядом крутился, в нашем районе. Он ведь всегда где-то рядом трётся, неприкаянный.

Следователь оторвал взгляд от протокола и пристально посмотрел на неё.

— Рядом — это где конкретно?

— Ну, в наших кварталах, — она едва заметно, аккуратно пожала острым плечом. — Я ведь точно знать не могу. Он никогда перед семьёй не отчитывается, где и зачем шлётся.

Следователь продолжал методично записывать.

Он долго всматривался в протокол. Затем — переводил тяжёлый взгляд на неё. Затем — на расправленный бумажный чек.

— Стало быть, в 14:17 вы находились внутри супермаркета.

— Да. Там же, в экспресс-кафе по соседству, чашку кофе выпила. Я ведь редко себе такое позволяю — просто так посидеть, без дела. — Она тихо вздохнула. — Навалилась усталость. Мучительно хотелось хоть немного побыть одной, в тишине. немного отойти от домашних хлопот.

— Понятно. Всё сходится.

Он с сухим треском захлопнул кожаные крылья папки. Тяжело поднялся со своего места.

— Вера Петровна, вы пока генеральную уборку в спальне не затевайте. Экспертам могут ещё понадобиться дополнительные осмотры углов.

— Хорошо. Я ничего не трону.

— Примите мои соболезнования.

— Спасибо вам.

Тяжёлые шаги следователя затихли в коридоре, калитка во дворе сухо звякнула, и машина полицейских окончательно отъехала от ворот дома.

Вера осталась сидеть на табурете в пустой, сумеречной кухоньке. Она неотрывно смотрела на белеющий на клеёнке чек: 14:17, молоко, хлеб, яйца, гречневая крупа, пачка чая.Затем она перевела взгляд на синее грязное пятно от потёкшей пасты, из ручки намертво въевшееся в рельеф кожи на указательном пальце.

Всё было кончено. Ловушка Григория сработала без сучка и задоринки.

ХОЗЯЙКА МЁРТВОГО ЦАРСТВА

В восемь часов вечера старый дом окончательно опустел.

Вся полиция убрались восвояси — все до единого. Последним с металлическим грохотом захлопнулся тяжёлый засов следственного фургона, затем, взрыв тишину сиреной, от дома медленно уплыла патрульная машина. Вера неподвижно стояла на деревянном крыльце и чутко ловила ушами, как постепенно угасает вдали мерный гул автомобильных двигателей.

Потом — навалилась глухая, зловещая тишина.

Она медленно повернулась и вошла обратно в прихожую. Прошагала по тёмному коридору, зашла в комнату мамы, не понимая зачем — ступала осторожно, бережно огибая уродливые меловые обозначения на досках, которые оставили после себя криминалисты, подошла к окну, вернулась к двери. Боязливо обернулась внутрь мрачной конуры.

Старый стул у самого окна сиротливо пустовал.

Тяжёлый бордовый альбом по-прежнему валялся на полу, именно там, где его застиг удар палача, но теперь страницы его лежали в совершенно ином, порядке — эксперты бесцеремонно перебирали фотографии своими латексными пальцами. Жёлтая карточка с маленьким, беззубо хохочущим мальчиком со вскинутыми к небу ручонками теперь сиротела у самой ножки стула, наполовину скрытая тенью.

Вера неотрывно всматривалась в эту геометрию распада.

И вдруг с её лицом произошло нечто странное, судорожное — нечто такое, что её железный разум был не в силах проконтролировать, что явилось само, из потаённых глубин её оскорблённой плоти. Глаза её мгновенно намокли. Это было до дикости неожиданным, пугающим открытием. Она ведь ни на секунду не планировала этой слабости, не думала, что способна на такое, но слезы хлынули сами — потекли по щекам обильно, горячо, без надрывных рыданий или глупых бабьих всхлипов.

Она и сама толком не понимала, о ком или о чем так горько плачет в эту минуту.

О маме ли — быть может. О том страшном, непоправимом «что было», и о том пустом, леденящем «чего уже никогда не будет». И пускай в этом проклятом «что было» таилось невыносимо мало хорошего, если выражаться по совести, — но оно всё же являлось единственной её жизнью. Она плакала о фотографии, где маленький безгласный мальчик победоносно тянул ручонки к майскому небу. Плакала о том, что собственноручно скрепила полицейские протоколы, и это липкое синее чернильное пятно до сих пор постыдным клеймом въедалось в подушечку её указательного пальца.

Она оплакивала все эти долгие, каторжные восемь лет рабства.

О том, что эта невыносимая ноша кончилась вот так — кроваво, подло, через чужие хирургические перчатки.

Она стояла посреди маминой спальни и тихо, беззвучно роняла слезы в пустоту. Наводить порядок в углах она не имела права — следователь сурово запретил прикасаться к декорациям. На вторую свою уторку, в офис, она позвонила ещё днём, предупредила руководителя ровным, убитым голосом: «Мать зарезали... не приду сегодня на смену». Тот запричитал в трубку: «Конечно, конечно, Верочка, ну и ладно с ней, с уборкой, соболезнуем всем коллективом, держись».

Она медленно прошла на тёмную кухоньку. Достала из кармана пальто мобильный телефон.

Набрала короткий номер Гриши.

Тот отозвался мгновенно, словно держал аппарат у самого уха.

— Я не могу больше здесь... — выдохнула она в трубку, и голос её впервые за день болезненно надломился. — Физически не могу находиться в этих стенах. И Серёжа пьяный может прийти. Можно... можно мне сейчас прийти к тебе?

— Приходи, — тихо отозвался он на том конце провода.

— Следователь наотрез запретил убираться в спальне, — запричитала она, теряя остатки прямоты. — Тут повсюду эти жуткие меловые контуры, вещи разбросаны... Всё напоминает. Я не могу на это смотреть, Гриша.

— Приходи, конечно, Вера. Жду.

В его голосе царило прежнее, могильное спокойствие. Та каменная, нерушимая ровность, которую она слишком хорошо изучила за месяцы их тайного союза и к которой привыкла как к единственной опоре. Без малейшего лишнего пафоса, без фальшивого сострадания.

— Я уже иду, — обронила она и нажала отбой.

Она решительно подхватила со стола сумку. Нащупала ключи. Вышла на крыльцо.

Повернула ключ в скважине — впервые за все эти долгие, бесконечные восемь лет она заперла входную дверь дома снаружи и ушла прочь, совершенно не ведая, в какой именно час и в каком качестве ей доведётся сюда вернуться. Это не был привычный побег в супермаркет на двенадцать минут по секундомеру. Нет. Она просто... закрыла прошлое на замок и ушла в ночь.

Мрачный, притихший дом остался у неё за спиной. Тёмный. Абсолютно пустой.

Окончательно и бесповоротно теперь её собственный дом.

АВТОПИЛОТ: ВОЗВРАЩЕНИЕ СЕРЁЖИ

Сергей притащился обратно в половину первого ночи.

Двигался он на чистом, слепом автопилоте — именно так это выглядело со стороны. Его пьяные ноги наизусть помнили извилистый путь, а онемевшая плоть безупречно исполняла заученный годами порядок действий: толкнуть калитку, взойти на крыльцо, нащупать в кармане холодное железо ключа. Его несчастная голова существовала теперь как бы отдельно от туловища, плавая где-то в густом, алюминиевом тумане алкогольной философии про пустоту — в мутных, тяжёлых остатках того сивушного пойла, которое они исступлённо глушили напополам с Лёхой, Колькой и теми безликими тенями, что приблудились к их лавке на исходе сумерек.

Серёжа переступил порог дома.

В ноздри ему привычно ударил тот самый вековой, неистребимый запах — застоявшиеся капли лекарств, старость, хлорные испарения. Плюс к этому в воздухе примешивалось что-то ещё — нечто совершенно новое, острое, концелярское, чего он не сумел опознать и назвать по имени, поскольку его обоняние сейчас не работало в полную силу, намертво забитое кислым привкусом дешёвого пива и махорочным чадом сквера.

Вокруг высилась гробовая тишина.

Но он был слишком пьян, чтобы уловить, что это безмолвие стало принципиально иным, потеряв свой привычный физиологический фон. Он даже не заметил, что маминой двери больше нет — она была распахнута настежь, и он проковылял в свою комнату, ни разу не повернув головы; просто тупо споткнулся в темноте о какой-то невидимый выступ, так и не сообразив, обо что именно зацепился его грязный ботинок.

Он ввалился к себе. Отыскал впотьмах громоздкий диван.

Серёжа бессильно опустился на постель — просто повалился плашмя, как опускается на землю неодушевлённая вещь, у которой окончательно кончился механический завод. Лёг прямо так, не раздеваясь — в засаленной куртке, в пыльной уличной обуви. Ткнулся лицом в подвернувшуюся подушку — из зала каким-то нелепым образом очутившуюся здесь в полумраке.

В его груди воцарилась пустота.

Та самая спасительная, выжженная пустота, про которую так истово вещал Лёха, крутя в толстых пальцах алюминиевую жестянку. Великое освобождённое место. Он всё-таки сумел сотворить его в себе за этот безумный день, за этот долгий вечер, ценой этих пластиковых баклажек с пивом и мутного пойла. Лёха ведь твёрдо обещал: «Очисти нутро — и туда само собой зайдёт хорошее».

Серёжа стремительно засыпал.

Его измученный мозг жадно, судорожно выключал последние жизненные ресурсы — так мгновенно тухнет перегруженный механизм, который слишком долго работал сверх всякой нормы и больше физически не способен держать напряжение.

В его угасающем сознании мелькнула последняя, размытая, почти призрачная мысль: «Вот завтра... завтра непременно схожу на то самое место. Насчёт охранника потолкую. Пристроюсь как-нибудь...»

А затем — навалилась кромешная темнота. Ровная. Тяжёлая. Беспросветно глубокая.

Сон без малейших сновидений.

Старый, проклятый дом незыблемо стоял вокруг его спящего тела — тём