Люди живут семьями

В постели он обнял безжизненной рукой Ксюшу, прижался горячими губами к плечу и, чувствуя какую-то большую вину перед женой, устало досадуя на свою вялость, на бессилие бороться со сном, забылся до утра.

* * *

Разбудил Савелия голос Артемки.

– Папка пришел! Папка пришел! – кричал он где-то в сенцах.

– Да ну! – услышал Савелий голос Лазаря. – Где ж он? Савелий!

– Цыц! – прикрикнула на сына Ксюша. – Балуется дите. Откуда Савелию взяться?

Савелий вскочил с постели и спрятался за выступом грубки. В голове, еще не отошедшей ото сна, лихорадочно застучало.

– Што ты, Ксюша! – обиделся Лазарь. – Савелий, брат, где ты? Не ховайся, это я, Лазарь!

– Нету Савелия, – повторяла Ксюша. – Дите балуется, а ты поверил?

– Ах ты, господи! Да как же ж это? Я ж его брат. Сичас, я наметом, – донесся голос Лазаря уже со двора.

Савелий кинулся к окну, выглянул из-за гардины. Лазарь семенил по улице, растопырив руки, как наседка крылья, и бормотал что-то себе под нос.

– Ксюша! – закричал Савелий на всю хату. – Догони!

Ляпнула калитка, и мимо окна пронеслась Ксюша. В спальню с радостным «Папка! папка!» вбежал Артемка. Савелий подхватил его на руки, прижал к груди и не отводил взгляда от окна. За Артемкой появился дед Антип.

– Што там такое?

– Лазарь узнал, – ответил Савелий.

– Ах ты, едрит твою! – Дед Антип остановился от неожиданности как вкопанный.

– А что, это очень опасно? – спросил Савелий, не понимая еще всей сложности своего положения.

Дед только махнул рукой и выбежал из хаты.

Савелий надеялся, что все обойдется. Немцев в деревне нет, за окруженцами они особо не охотятся. На худой конец он сможет и днем уйти. Савелий опустил Артемку на пол и стал торопливо одеваться. Артемка выжидающе глядел на него и счастливо улыбался. Сын ждал гостинца, но что мог Савелий дать ему? Он пошарил в карманах, виновато глядя на сына, нащупал значок «Ворошиловский стрелок».

– На вот, сынок, это тебе.

Артемка радостно схватил значок и юркнул под стол, где хоронилось все его богатство: пустые спичечные коробки, десяток темно-коричневых каштанов, патронная гильза, разноцветные матерчатые лоскутки и деревянный кораблик, вырезанный дедом. Оглядев свое хозяйство, он вылез из-под стола и подошел к Савелию. Постоял немного, склонив голову набок, и спросил:

– А чего у тебя борода, как все равно у деда?

– Вот побреюсь – и не будет, – ответил Савелий, подходя к окну и застегивая на ходу приготовленные Ксюшей костюмные брюки.

– А чего не брился? – допытывался Артемка.

– Холодно было, – нашелся Савелий. – А борода греет.

– А чего?..

Он хотел еще что-то спросить, но у двора показалась Ксюша, и Савелий заторопился к выходу. Во двор он выходить не решился, подождал в сенцах. Ксюша пришла бледной и растерянной. Она ступила на порог, взглянула на Савелия, заморгала ресницами, лицо ее перекосилось, и по щекам покатились слезы.

– Что там? – спросил Савелий, почуяв какую-то большую беду.

Ксюша не успела ответить. Подошел дед Антип.

– Все, Савелий. Становись на прикол.

– Шутить не время, батя, – ответил Савелий и заторопился: – Ксюша, давай скорее какую сумку, сейчас ухожу. Батя, где искать партизан?

Ксюша стояла не двигаясь, дед Антип молчал. Савелий поглядел на обоих и растерянно, ничего не понимая, крикнул:

– Да что же вы?

– Нельзя тебе уходить, – буркнул дед Антип и опустил голову.

– Как это – нельзя? – удивился Савелий. – Я обязан и уйду. Где искать? – Он повернул в хату, но дед Антип остановил.

– Погодь, Савелий. Стой!

Савелий остановился. Он чего-то здесь не понимал, чего-то не знал такого, что всем было ясно. Дед Антип провел его в трехстен и усадил за стол, сказав Ксюше:

– Подавай снедать.

Ксюша захлопотала у стола, на ходу рассказывая мужу:

– Не успела… У этого балаболки язык – что помело. Налетела посеред улицы на Наталью, та и пытает: «Савелий возвернулся?»

– Ну и что?

– Так прямо ж под окнами Гаврилки. А там – Петро…

– Погодь, Ксюша, – перебил ее дед, глядя на растерянного, ничего не понимающего Савелия. – Гаврилка старостой у нас. Да с ним столковались бы, коли што – Любку напомнили. А Петро полицаями заправляет, кулацкий огрызок!.. Падла такая, што – тьфу!

– Но я успею еще… – Савелий приподнялся.

– А его куды денешь? – спросил дед, указывая на Артемку. – А ее, Ксюшу? Завтра ж всех – к стенке. Такое правило у них. Пришел – живи, не тронет, волчара, уйдешь – порешит всю семью!

В груди у Савелия похолодело. Наконец он понял, в какое положение попал. Уходить, конечно, нельзя, дед Антип прав. Но и оставаться нельзя, в лесу его ждут. А что делать? Савелию еще не верилось, что он в западне. Ведь должен быть какой-то выход. Не может он оставаться, не имеет права, он – командир тех четверых товарищей, умирающих от голода. Остаться, значит… «Предать!» – резануло в мозгу. Этого не должно быть, он придет в лес ровно в полночь, чего бы это ни стоило. «А семья?» Вот чего будет это стоить. Спасет четверых, успокоит свою совесть – погубит троих. Кого – троих! Разве можно тут подсчитывать и о какой спокойной совести речь? Погубить семью – успокоить совесть? Какая дикость! Но оставаться, становиться дезертиром – дикость не меньшая. Его передернуло от этой мысли. Что может Савелий сейчас? Пойти и ухлопать этого полицая Петра. Опять – дикость, это значит – погубить семью. Что же делать? Должен ведь быть какой-то выход!

– Может, Тимофей что придумает? – спросил он с надеждой.

– Што он придумает? – ответил дед Антип. – Моя вина, Савелий. Моя. Не попередил тебя, вот и втюрились. Не след было мальцу показываться на глаза. Ах, поганец! – ругнулся он на Артемку. – И тот блаженный, чего приперся?

– За топором приходил, – отозвалась Ксюша.

– Но меня ждут! – простонал Савелий. – Ты понимаешь, батя, что это значит?

– Не дурны! А за них не пужайся, все будет аккурат, ко времени.

Заскрипела калитка, лениво тявкнул Валет, и на пороге появился отец Лазаря, годок деда Антипа Макар. За Макаром – сам Лазарь с четвертью мутного самогона. Макар подошел к Савелию, виновато поглядел ему в глаза, с трудом поклонился в пояс и сказал дрожащим старческим голосом:

– Прости, Савелий, моего дурака. Бог не дал от роду – люди не втемяшуть.

– Садитесь, дядька Макар. Чего ж теперь…

Подбежал Лазарь и затараторил:

– Савелий, брат, да рази я хотел? Да рази я што-нибудь такое…

– Ну, ты! – прикрикнул Макар и добавил, обращаясь к Савелию: – Дите малое, ни дать ни взять. Ну, што мне с ним?..

Обижаться на Лазаря было все равно, что на Артемку, – разум один. Оставалось винить только себя. Савелий еще надеялся на Тимофея. Не мог он, не хотел верить, что это тупик. Зачем тогда все мытарства и лишения? Лучше было погибнуть от пули немецкой или утонуть в болоте. Разговор за столом до него не доходил, в мозгу застыло что-то неподвижное, свинцово-тяжелое. Он обжег полглотком самогона нутро и теперь прихлебывал жидкий бульон, не чувствуя голода, не испытывая никакого вкуса, хотя вчера дрожали руки при виде еды. Единственное, что отчетливо доходило до слуха Савелия, – это тюрканье сверчка за печкой: тю-ррр! тю-ррр! Звуки с болью врезались в голову, но ему почему-то не хотелось, чтобы они прекратились. Чем-то домашним, спокойным веяло от них и притупляло, заглушало страшную мысль: дезертир. Даже Артемка, подбежавший с просьбой привинтить значок, не мог вывести его из оцепенения. Савелий велел сыну спрятать значок, носить его нельзя, и опять прислушивался к сверчку, испытывая резкую боль в голове. Со зрением творилось что-то неладное: люди, сидящие за столом, все вещи, окружающие Савелия, казались далекими, как в перевернутом бинокле. Он весь напрягался, будто чего ждал. А может, и ждал: вот придет Тимофей и развеет этот дурной сон. С минуты на минуту он должен был подойти, дед Антип еще с утра сходил в детский дом, пока Савелий отсыпался.

Тимофей появился неожиданно, ни скрипа калитки, ни лая собаки не слыхать было. Савелий сорвался с места и кинулся навстречу. Они обнялись, оглядели друг друга. Тимофей сокрушенно покачал головой и только потом увидел гостей. Он вопросительно поглядел на Савелия. Дед Антип, заметив растерянность сына, сказал:

– Зараз и Гаврилка явится.

– Дела… – протянул Тимофей.

Его усадили за стол, наполнили стакан, спросив сначала, будет ли пить. Все знали его непьющим. На этот раз выпил. Дед Макар опять, уже перед Тимофеем, начал извиняться за своего недотепу-сына.

– Не надо, дядька Макар, – остановил его Савелий.

– Никто не виноват. Я сам…

Тимофей никого ни о чем не расспрашивал, а Савелий впился в него взглядом и с нетерпением ждал ухода гостей. В Тимофее была последняя надежда, только он мог что-то изменить. Савелий понимал, что никто ничего не сделает, но гнал эти мысли, заставляя себя верить в Тимофея. Сверчок умолк, и зрение у него наладилось. А может, и не было сверчка?

Дед Макар, видать, почуял, что пора уходить, и стал подниматься, но тут появился староста. И опять Савелию пришлось мучиться ожиданием.

Гаврилка вошел, культурно постучав в дверь, остановился на пороге, неторопливо оглядел всех и сказал:

– Хлеб-соль!

С минуту все молчали, пока Тимофей не ответил:

– Благодарствуй, Гаврило Кондратьевич. Проходите, гостем будете. Или – служба?

– Да все разом, Тимофей Антипович.

Гаврилка показал свои мелкие мышиные зубы и плюхнулся на табуретку, принимая слова Тимофея за приглашение сесть к столу. Дед Антип скрипнул скамейкой, и в горле у него заклокотало. Тимофей налил стакан горилки и протянул старосте.

– А ты – што ж?

– Мы уже, – ответил Тимофей.

– Ну, дык с прибытием, Савелий Данилович! Пришлось, видать, – посочувствовал Гаврилка. – Эх, жизня!

Он поднес стакан к губам и начал медленно, с присвистом цедить самогон сквозь зубы. Дед Антип опять заклокотал и набычился, подогнув голову. Савелий, сам того не желая, примечал все до мелочей. Никогда дед Антип так откровенно не показывал свою ненависть к гостю.

Поговорили о том о сем. Гаврилка сказал Савелию, что надо отметиться, стать на учет и немцев не бояться – не тронут мирного человека. На прошлое немцу плевать, лишь бы сейчас выполнял их установления и подчинялся безо всяких там штуковин. Он посидел полчаса и ушел. Следом за Гаврилкой поднялись и дед Макар с Лазарем.

Савелий тут же схватил Тимофея за рукав и потянул во двор, под навес.

– Ну, Тимофей, на одного тебя надежда. Вляпался я!

Торопясь, он рассказал о четырех бойцах в лесу и замер, ожидая слов Тимофея как приговора.

– Не волнуйся, – успокоил его Тимофей. – Вечером у меня будет Люба, она и отведет их в отряд. Они надежные? Маковский строг в этом отношении. А тебе – оставаться.

– Неужели совершенно ничего?..

Тимофей только пожал плечами и огляделся – куда бы сесть. Ноги у Савелия вдруг ослабли, он привалился к штабелю заготовленных на зиму дров и сполз на колодку, цепляя лопатками за острые углы березовых чурок. Минут пять сидели молча. Тимофей его не трогал.

– Это я виноват! – заговорил Савелий, с силой стуча кулаками по коленям. – В тепло потянуло, в постель мягкую… От запаха хлеба раскис, растаял! Сына обнять хотел, жену. Ведь мог бы продневать на чердаке. Мог, Тимофей, мог? Что молчишь? Конечно, мог и обязан был! Ослаб… изголодался… не знал положения… Дикости все это, отговорки! Знал я, чуял нутром – нельзя. А поддался запаху хлеба, сверчку за печкой, скрипу половиц в хате. Ну, что я теперь, Тимофей? Что? И зачем приходил? Отыскал бы сам.

– Где бы ты искал?

– В лесу нашем, где еще?

– И немцы там ищут, да без толку.

– Но это не меняет дела…

– Успокойся, Савелий, – оборвал его Тимофей. – Никто тут не виноват. Война.

– Война все спишет? Не-ет! А Гаврилка, что он, а? – Смутная надежда опять шевельнулась в Савелии.

– Гаврилка? – переспросил Тимофей. – Хитрый фрукт. И нашим, и вашим, а больше – себе. Но он у меня во где. – Тимофей показал сжатый кулак. – Его Любка – связная наша. Он догадывается, только виду не подает.

– А Люба как глядит на это?

– Что Люба! Батька есть батька. А он нам выгоден – можно заставить молчать. С другим бы старостой это не вышло. Ну, ладно… Сегодня передам Григорию о тебе. Успокойся, отлежись, и тут найдется дело. А теперь рассказывай.

Савелий оживился при мысли, что и в деревне он сможет быть полезным, и поведал Тимофею свою историю.

У ног вертелся Валет, ластился к хозяину, по двору расхаживал красавец петух, слабость деда Антипа, хрюкала свинья в закутке – все так мирно, по-домашнему, как будто не было ни войны, ни окружения, ни смерти, ни четверых голодных товарищей Савелия. Серые бесформенные тучи еще с утра затянули небо, начинал моросить мелкий осенний дождь.

7

Хата у деда Антипа – хоть собак гоняй. Позапрошлым летом поменяли нижний венец, поставили дубовый – теперь стоять ему еще лет сорок. Строилась хата в расчете на большую семью, горница шагов на восемь в длину, девичья, нынче спальня Савелия и Ксюши, боковушка для стариков, а после дед пристроил трехстен, где кухня, столовая и прихожая – все вместе. Младший сын деда Антипа отделился, двое старших погибли в Гражданскую. Вот и оставалась хата без молодого мужика, пока Ксюша не вышла замуж.

Савелий родился и вырос в Липовке, там же похоронил своих стариков. С Ксюшей они женихались еще со школы. В Метелице школа-четырехлетка, подросткам приходилось с пятого класса бегать в Липовку. Как женился Савелий, дед Антип поставил условие: перебирайся в Метелицу. Савелий уперся было и не пошел бы из родной Липовки, но, кому на горе, а деду Антипу на радость, случился пожар в деревне, и хата Савелия сгорела. В Метелицу Савелия забрали с руками и ногами, поскольку он для деревни лицо видное – агроном. «Отныне, – сказал дед Антип Савелию, – хата – твоя и ты в ней хозяин. Зачинай новую жизнь!»

И вот мечется Савелий по горнице и не находит места. Мог ли он подумать, что хата деда Антипа, ставшая ему родной, обернется ловушкой, западней. Больше всего мучает его необычность заточения. В застенке легче: знаешь, что решеток не поломать, не уйти от часовых. А тут – свобода, иди на все четыре стороны. И не пойдешь. Давно мороз сковал землю, снегом завьюжило поля, а Савелий думал-передумывал, что же делать, как порвать эти невидимые цепи, сковавшие его по рукам и ногам, не видел выхода. Нет его. Заботится о Савелии жена, обхаживает ласково, последнее отдает, а все не в прок. Серое у него лицо, синяки под глазами, щеки впали и живот чуть ли не к хребтине прирос. Ксюша делает вид, что переживает вместе с Савелием, а в душе, кажись, рада сохранить мужа при себе.

Тесно Савелию в горнице, душно. Глаза б не глядели на эти стены, на тюлевые мирные гардины на окнах. Накинул тулупчик на плечи, собрался к Тимофею.

В трехстене, засучив рукава, Ксюша замешивала тесто, дед Антип, сидя у окошка, подшивал старые валенки. Иглу с дратвой он держал в губах, прокалывая шилом толстый войлок.

– Куда, Савелий? – спросила Ксюша.

Савелий помолчал немного и ответил неопределенно:

– Пройдусь…

Пока он надевал валенки, Ксюша рассказывала мелкие деревенские новости. Вскользь, как бы нехотя, заметила:

– Вчера Полина опять пришла пьяная. Совсем девка с путя сбилась.

Дед Антип тут же засопел, заерзал на табуретке и выпалил:

– Лярва!

– Ну что ты, батя, так сразу… – Ксюша смутилась.

– Лярва и есть! – повторил дед. – Это ж надо, под немца легла, сучка! Штоб и духу ее в хате не было. Ты не скажешь, сам турну. Повадилась… И Артемку не пущать!

– Артемка и не ходит, – отозвалась Ксюша виновато. – Максик же у Тимофея. А на Полину наговаривают…

– Во-во, у Тимофея, – распалялся дед Антип. – При живой-то матери дите – в детдоме.

Последнее время Полина зачастила в Липовку к своим немощным старикам. Но люди говорят, больше к Эльзе бегает и путается с немцами. Максика отдала в детдом Тимофею и сестре Просе на время, пока старики выздоровеют. С Эльзой Полина никогда раньше не водилась, а тут вдруг съякшались.

Эльза – немка, привез ее Савичев, еще будучи молодым хлопцем, сразу после Первой мировой. Худенькую, молоденькую, где только и выкопал. Родила она двоих сыновей и до сорок первого года звалась Лизой Савичевой. Люди и забыли, откуда она, да с приходом немцев вспомнили. Стала Лиза фрау Эльзой Диц, а сын ее младший Федор – Фрицем Дицем. Сам же Савичев ушел на фронт, старший сын Алексей, поговаривают, подался к партизанам. Савичев – мужик работящий, хозяйственный, отгрохал хоромы на загляденье всем, только не впрок. Квартирует в них сам комендант Штубе. Эльза хотя и приняла свою девичью фамилию, но сельчан не забыла, частенько заступается за них и выручает из беды: то упросит коменданта отпустить невинно задержанных школьниц-комсомолок, то приструнить обнаглевших вконец полицаев, то еще что-нибудь по мелочам. К ней и похаживала Полина. Первый раз зашла с просьбой помочь старикам, во второй – отблагодарить за помощь, а потом… – доподлинно никому не известно. В общем, загуляла баба без мужика. И о Захаре Довбне ходили слухи один другого хуже. Появлялся он со своими подручными в соседних деревнях, назывался партизаном, требовал еду, одежду и уходил. Тимофей справился у Маковского о Захаре и получил ответ: в отряде его нет и не было с самого начала, других отрядов поблизости тоже нет. Может, группу отдельную сколотил, так зачем? Это и опасно, и без толку. Злился Маковский, грозил расстрелять Захара и его шайку, если попадутся. Да только поди найди его и докажи, что Захар не партизан.

Послушав дедову ругань, Савелий вышел во двор. Артемка на самодельных лыжах топтал снег в саду, возле него приплясывал Валет. За садом расстилались белые поля. Сугробы в конце сада сравнялись с плетнем, сосульки с крыш свисали толстые, короткие, не сосульки – наледи. Верный признак ранней, бурной весны. Урожайным будет нынешний год. Савелий это знал как агроном. От такой мысли ему стало еще тоскливей. Кому теперь нужны познания Савелия, кто послушает его, что лучший кусок метелицкой земли по соседству с выгоном в этом году надо оставить под пары? Засеют ведь, вытянут последние соки, и погибнет земля, зачахнет на долгое время.

Помахав сыну рукой, Савелий вышел на улицу. Безлюдной была Метелица, притихшей, только дул привычный северяк, срывая с труб над хатами сизый дым, вея по шляху тонкую, отливающую синевой поземку. Не мычали коровы в хлевах, не повизгивали свиньи. Не стало скотины в Метелице. Свиней порезали осенью, тайком, воровато, укрываясь от полицейского глаза, коров заграбастал немец. Что ни месяц – то новый налог. И собирает Гаврилка мужиков решать, кого на этот раз оставить без молока. Первый раз отобрали у семей коммунистов, потом начали чистить всех подряд. И этого не хватило. Порешили молоко оставшихся коров делить поровну между деревенскими детишками. А если и дальше так пойдет, то что ж поделаешь – «свою титьку давайте». У Савелия Зорьку не забрали, потому, как сказал староста, «возвернулся он по своему хотению, значит, от партейных отрешился». И еще: корова Савелия считалась одной из лучших в деревне. Теперь Ксюша делит молоко на три части, две из них отдает детным бабам.

Не успел Савелий поравняться с Захаровым двором, дорогу ему перегородила Полина с коромыслом в руке и двумя порожними ведрами.

– Стой, Данилович, с порожним перейду! – Полина стрельнула в Савелия игривым взглядом. – Аль не боишьси?

– Поздно мне бояться. Давно перешли, – ответил он и остановился.

Полина стояла перед ним, повязанная цветным платком, в валенках, в коротком кожушке нараспашку, будто и не замечала мороза. Плотная телом, румяная, она улыбалась с бабьей откровенностью и вызовом: что, не хороша?

– Гляди-ка, лихой мужик! – Она подступила вплотную так, что слышно стало ее шумное дыхание. – Коли так, зашел бы грубку поглядеть, чегой-то задымила. Мужика ить в хате не стало, а без грубки – бррр как зябко! Чарку поднесу. Не горилка – огниво! – Она передернула плечами и улыбнулась.

Савелию вдруг стало интересно поговорить с Полиной. Было в ней что-то непонятное. С чего так баба переменилась? Веселой она всегда слыла, но теперешняя веселость какая-то неразумно отчаянная. Веселость на грани слез.

– В другой раз как-нибудь, – отказался Савелий, чуть отстраняясь от напирающей грудью Полины.

– Ну, ладно, авансом угощу. Больно ж хороша горилка! – не отступала она.

– Не употребляю я этого дела. – Он улыбнулся. – Вишь, ослаб. Ксюша говорит, иссох – на просвет видать.

– И-и-и! – протянула Полина. – Много твоя Ксюша понимает. Сухой мужик всегда жилистый! – Она так весело расхохоталась, что забренчали ведра.

Савелий неожиданно для себя подумал, что не приди немец, не угони мужика в леса бродяжничать, не стала бы Полина такой. Что же, довели ее или сама докатилась? Видно, и то и другое. Ведь была Полина исправной молодухой, хорошей матерью и хозяйкой.

– Эх, баба! – вздохнул Савелий. – Скользкая твоя стежка.

Полина вдруг переменилась в лице: улыбка исчезла, губы перекосились в злобе, взгляд стал колючим и дерзким. Все это произошло в доли секунды. Она приблизилась к Савелию и процедила сквозь зубы:

– А мне о Захаре легко слухать всякое? Хорошо твоей Ксюше с мужиком под боком, а мне теперя что же?.. Глянуть бы на нее, кабы ты вот так, как Захар… – Она прервалась, нервно шевеля губами и раздувая ноздри.

Савелию стало жаль Полину, озлобленную, беспомощную, загнанную войной в тесный угол и прижатую к стенке, как и он. Пропадает баба без мужика, слабой оказалась, пошла вразнос, не вынесла тоски душевной – ударилась в разгул.

– Может, слухи? – спросил он, пытаясь успокоить Полину.

– Кабы слухи. – Она на минуту присмирела, потом снова зло зашептала: – В чистенькие метишь? А твоя стежка далече от моей?

Давно ждал Савелий попрека от людей. Боялся, хотел верить, что не услышит подобных слов, и ждал, тянулся к ним. Дождался!

Видно, Савелий побледнел, потому что Полина отшатнулась, поглядела на него и залепетала:

– Прости, Савелий, я не хотела. Сам довел… По бабьей дурости. Слышь, Савелий, ты куда? Погодь!

Савелий уже шагал по узкой стежке вдоль плетней, хрустя снегом, как хромовыми сапогами. Этот хруст с каждым шагом подгонял его: скорей, скорей! Казалось, есть что-то очень важное в том, если придет к Тимофею минутой раньше.

Увидев Савелия, Тимофей обеспокоился и, долго не переча, обещал свести с Маковским в ночь под воскресенье.

У Савелия немного отлегло от сердца, но вопрос Полины: «А твоя стежка далече от моей?» – стоял в ушах постоянно. С ним он ложился спать, с ним вставал и целый день, чем бы ни занимался, с кем бы ни разговаривал, слышал злой шепот. Три дня не выходил из дому, а в субботу заставил себя выйти и потоптаться перед двором Гаврилки, показаться старосте на глаза. На всякий случай предупредил Ксюшу и деда Антипа, чтоб говорили в голос: пошел в соседнюю деревню по гостям!

* * *

Дождавшись ночи, Савелий заторопился к условленному месту, к старой горбатой сосне на краю леса. И тут его охватила робость. Как-то встретит его старый товарищ Григорий Маковский? Неужто не поймет, каково ему сидеть в Метелице? Не может такого быть. С Григорием они знакомы еще с конца двадцатых годов по комсомольской работе, хотя и жили в разных деревнях, потом уже в Метелице трудились рука об руку. Да знает его Маковский, как облупленного, и никаких сомнений быть не может. И все же Савелию не по себе. Как тут ни крути, как ни выкручивай, он в стороне от войны вот уже ползимы.

Стежка к лесу была хорошо укатана полозьями санок, утоптана ногами мужиков и баб. Каждый день ходили сюда за сушняком, за дровами. К ночи мороз начал сдавать, тучи затянули месяц и стало темно, как в подвале. Запушил мягкий снежок, застилая и без того чуть приметную стежку.

Не успел Савелий подойти к сосне, раздался девичий голос: «Савелий Данилович?»

– Я, Люба, я, – отозвался он и увидел перед собой вынырнувшую как из-под земли Любу.

Одета она была просто и легко: в стеганой фуфайке, в шапке-ушанке, обута в бурки. Савелий узнал ее больше по голосу – в темноте лица не разглядеть.

– Давно поджидаешь? – спросил он.

– Толечки пришла. – Люба помолчала. – И остыть не успела.

– Уморилась? Не близко, поди.

– Я привычная, Савелий Данилович. Через пару часиков будем на месте. Идемте.

Она повернулась и пошла в лес по невидимой, известной только ей одной стежке. Савелий двинулся следом, ступая наугад по слабо утоптанному снегу. Минут десять шли молча. Савелий не находил, о чем говорить. Об отряде он знал кое-что от Тимофея, а расспрашивать подробней у Любы неловко, ведь все равно ничего толкового не скажет. Не может сказать. Зачем смущать девку? Заговорить о семье Любиной – опять не то. Наконец, чтобы только нарушить молчание, спросил: