Дела давно минувших дней

Никифор Фока всегда тяготел к Богу и монашеской жизни. А после нелепой гибели сына и последовавшей за ней смертью жены, он уверовал, что Господь наказывает его за неверно выбранный жизненный путь. Никифор надел железные вериги и стал вести полумонашеский образ жизни, управляя государством. Его друг и наставник, которого он, честно говоря, побаивался, монах Афанасий Афонский уверял, что Никифор – святой человек. Если это так, то получается, что она прелюбодействовала со святым. Впрочем, Никифор Фока действительно много сделал для церкви вообще и для Афонского монастыря в частности. В отличие от Иоанна Цимисхия, который, внося пожертвования в монастырь на Афоне, просто замаливал грехи – убийство своего дяди василевса Никифора и клевету на неё, Феофанию.

Дочь Анна сидела у окна и вышивала на льняном холсте шёлковыми нитями Богоматерь. Говорят, что эта мода на вышивание началась ещё со времён легендарной Феодоры. Она из проститутки превратилась сначала в белошвейку, а затем в василису. Хотя на самом деле, Феодора больше занималась своей внешностью, чтобы удержать возле себя своего Юстиниана. Вот и она, Феофания, зачем искала своего Юстиниана? Правила бы страной одна до совершеннолетия Василия. И сейчас бы ещё, наверное, какой-то вес при дворе имела. Нет! Ей любовь была нужна!

Анна воткнула иголку в холст, встала навстречу к матери.

– Привет тебе, мамочка.

– И тебе привет, доченька.

– На тебе лица нет, мама. Что случилось?

– Радость, – со слезами в голосе сказала Феофания. – Ты выходишь замуж.

– Замуж? За кого? Я готовилась уйти в монастырь. А к замужеству я не готовилась.

– К замужеству, доченька, любая девушка всегда готова. К монастырю не каждая, а к замужеству – каждая.

– Я так не думаю.

– Но это так.

– И за кого?

– За архонта скифов Владимира, сына Сфендослава.

– За варвара и язычника?

– Он крестился и обещал крестить всю свою землю, если ты станешь его женой. Это богоугодное дело.

– Богоугодное? Это ТЫ так говоришь?

– А кто тебе должен так сказать? Афанасий Афонский?

– Да. Без его благословения – даже и не думайте. Я лучше в Босфоре утоплюсь.

– Да что ты такое говоришь, доченька? Хорошо, я пошлю на Афон к игумену Афанасию.

– Это не обязательно. Игумен в Городе. У него Божий дар не только умиления, но и предвидения. Он благословит – пойду.

А сама надеялась на обратное, что Афанасий категорически запретит.

Послали за Афанасием Афонским.

– Помнишь, мама, ты в детстве, там, в Армении, рассказывала мне сказку о жене пса? Как Господь одну принцессу вёл, вёл по пустыне,

пока не привёл к хижине, где жил пёс. Она его полюбила, и он превратился в прекрасного царевича?

– Конечно, помню, – сказала Феофания.

– Ты думаешь, что варвар, приняв Христову веру, превратится в прекрасного царевича?

– Я на это надеюсь, доченька.

– Но это сказка.

– Надо верить, дочь.

Афонский игумен вошёл в развивающихся чёрных одеждах, поднял Анну с колен. Она приложилась к руке Афанасия.

– Батюшка …

– Всё знаю, доченька, – промолвил игумен.

По доброму лицу его текли слёзы, а на устах блуждала улыбка радости.

– Смирись, доченька. Крест на тебе такой. Смотрю я на тебя, и такое берёт меня умиление. И не нарадуюсь за тебя, и печалюсь о тебе. Благословенна ты в жёнах и благословенны плоды чрева твоего.

Анна посмотрела на игумена Афонского с изумлением.

– Да, дочь моя, тебе предстоит подвиг Богоматери.

– Ох, не хочу я этого. Господь, да избавит меня от этого.

– И Христос молил отца своего небесного: «Да минет меня чаша сия». Но то стезя твоя, доченька, и крест твой.

– Я в монастырь уйду, отец, я молиться буду. Не хочу я замуж за варвара тёмного, страшного. Зачем я столько книг прочитала?

– Затем и прочитала. Кто зажигает светильник и ставит его под кровать? Но зажжённый на горе его видят все! Придёт время, и уйдёшь ты в затвор. Но сейчас, доченька, крест твой – это нести свет веры христовой в северную страну, и засияет он в веках истиной Христовой до облаков и выше. Я это ещё Никифору предрекал.

– Так Никифор Фока мой отец?

– Да. Только об этом никому знать не надо. Согрешил Никифор с твоей матерью. В беззакониях зачата ты, и в грехах родила тебя мать твоя, пусть и в Багряном зале.

Он посмотрел на Феофанию, та смутилась и покраснела.

– Никифор будет святым, ибо принял смерть мученическую, а ты и твоя мать никогда. И это тоже надо принять со смирением.

– Я принимаю.

Анна стала грустная. Она посмотрела в окно на голубой Босфор.

– Киев… Это где-то далеко на севере. Оттуда прилетает холодный ветер. Там, наверное, холодно и всегда лежит снег.

– Всё в руках Божьих, доченька. Господь всё управит. Понадейся на него и не впадай в уныние. Всё будет хорошо. Благословляю тебя на брак сей.

Афанасий улыбался, а по лицу его текли слёзы. Анна заплакала, и, глядя на неё, заплакала Феофания.

Катерга выходила из гавани Софии в Пропонтиду, разворачиваясь на север, в Босфор. Феофания смотрела ей вслед. Она уже не плакала. Ей почему-то вспомнился день коронации Никифора, когда он пришёл к ней уже василевсом, и она сообщила ему, что Анна – его дочь. Какое тогда у него было удивлённое лицо. Феофания улыбнулась. Чему он удивлялся? Если мужчина спит с женщиной, у той могут появиться дети. И бегство в Азию на войну не поможет. А теперь катерга уносит эту дочь навсегда от неё. Господи! Убереги её от всех напастей! И пошли мне, Господи, утешение.

Феофания горько разрыдалась.

Солнце весело сияло в голубом небе и растекалось по зелёно-синим волнам моря. В Херсонесе звонницы звонили радостно.

Катерга махала вёслами, как крыльями, маневрировала, подбираясь к причалу Херсонеса в золотой ауре.

Князь Владимир наблюдал за ней и думал: «Какая она, царевна греческая?»

Впрочем, это было не важно. Пусть она будет горбатая, кривая на один глаз и хромоногая. Всё равно он на ней женится. Вся Европа задохнётся от зависти! Никому греки не выдают замуж своих порфирородных принцесс! А за него отдали! Попросил хорошо, и – отдали.

И с верой надо всё одно было что-то решать. Единая вера сплачивает землю. Пробовал он всех богов всех племён свезти на одно капище в Киеве. Не помогло. Каждый молился своему богу, чужому не хотел. А вера должна быть общая.

И какую веру надо было принять? Понятно, что не иудейскую. Отец разбил хазар. А принимать веру побеждённого врага как-то не хотелось. Видел он и веру арабов на берегах Итиля у булгар. Заходил к ним в мечеть. Ему не понравилось. Им тоже. Там надо обувь снимать при входе, а он зашёл, как был, в сапогах к молящимся. Смотрели на него недовольно, если не сказать враждебно. У булгар вон какие сапоги широкие, снимаются легко. А у русов сапоги другие, узкие, их так легко не снимешь. Да и вино их бог запрещает пить. А почему? После удачного похода (а после неудачного – тем более) или после хорошо сделанной работы, почему бы не выпить чарку мёда или греческого вина? Не каждый день, конечно, как это делают некоторые греки (тот же отец Анны – василевс Роман) или некоторые там, на Западе, опиваются пивом, а так, иногда. Труженик он не пьёт, он пирует. Не грех и на свадьбе выпить, и на похоронах. А тут полный запрет. Тогда лучше Христос. Только вот не понятно. У греков и немцев вроде как один Бог, а служат ему чуть по-разному. К службе немцев как-то душа не лежит. А вот служба Богу у греков как-то теплее. Может быть, потому, что они южане? И лучше, когда тебя просят принять их веру, а не когда ты сам набиваешься. А ещё у греков самая могучая страна. Глупо с ними рядом не встать.

Анна вглядывалась в толпу на берегу, пытаясь угадать своего будущего мужа. Да вот же он! В красной шапке, в красном плаще, сильный, уверенный в себе мужчина, привыкший побеждать. Видно, что воин, хотя никакого оружия при нём не было. Интересно, а какого цвета у него глаза. У Анны сладко защемило сердце. Похоже, она в него влюбится. Он так похож на брата Василия, только у брата борода чёрная, а у архонта росов светло-русая.

Владимир тоже угадал госпожу среди служанок. Издалека вроде ничего. По крайней мере, не хромая и не горбатая.

Катерга причалила к берегу. С борта скинули сходни, постелили на них ковры. Греческая принцесса в сопровождении служанок и воинов охраны сошла на землю Херсонеса.

Ах, какая она белолицая, голубоглазая и рыжеволосая! Владимир даже задохнулся от её красоты. Он протянул ей руку, улыбнулся и сказал:

– Хэрэ, и василопула. Эго имэ о Владимир.

Она улыбнулась ему и его произношению её родного языка, протянула руку и промолвила сахарными устами:

– Хэрэ, о архонт тон Рос. Как ты узнал меня среди стольких девушек?

Владимир пожал плечами и улыбнулся снисходительно:

– Ты самая красивая.

Они обвенчаются и проживут долго и счастливо. У них родится девочка и два мальчика – Борис и Глеб, первые русские святые.

25 ноября 2018 г.

Ай-Чечек

В Пёстрых горах, монголы поднимались к Золотому озеру по правому берегу реки, которая вытекала из него. Вёл их Джучи — старший сын Чингисхана, ему около тридцати лет, это его первый поход, это вообще первый завоевательный поход монголов.

Чуть дальше от истока реки на берегу озера раскинулся аил племени тёлёс. Залаяли собаки, скрытно врагам подойти не удалось. Начался неравный бой, но недолго он длился, слишком неравны были силы.

Дольше всех сопротивлялся молодой батыр у самой дальней юрты, у кромки воды, махая медной палкой, не зная устали, отгоняя врагов. За спиной его, у входа в юрту, стояла девушка, а за ней пожилые мужчина с женщиной. Замешкался молодой воин на миг, и накинули монголы на него арканы и свалили богатыря на землю.

Джучи, с интересом наблюдавший за последней схваткой, подъехал ближе. Воины его заметили, засуетились: юношу подняли с земли, поставили на колени. Он стоял, расправив плечи, выпрямив спину, гордо глядел на предводителя монголов. Немного подумав, девушка встала на колени рядом с ним, и взгляд её — гордый и непокорный.

Джучи залюбовался её гордой красотой, бросил несколько слов на своём языке, глядя на неё. Девушка не поняла, тогда Джучи сказал на понятном для неё языке:

— Как зовут тебя, красавица?

— Ай-Чечек. Зачем тебе моё имя, хан чужеземцев?

— Я не хан. Я монгол, и хан у нас только один, мой отец Чингисхан. Я его старший сын. Имя мне твоё надо за тем, что я хочу взять тебя в жёны.

— Я не пойду. Вот мой жених Бури́-Кара́, я буду или его женой, или ничьей.

— Разве тебя кто-то спрашивает, красавица Ай-Чечек? Если я решил, то ты будешь моей женой.

— Десятой, любимой, — зло пошутил Бури-Кара.

Джучи рассмеялся.

— Обижаешь, баатр, у меня девяносто девять жён, Ай-Чечек будет сотой.

— Не буду, — решительно сказала Ай-Чечек, — я проколю своё сердце ножом, но тебе не достанусь.

И с этими словами девушка обнажила нож, который висел у неё на поясе.

— Только развяжи меня, — пригрозил Бури-Кара, — я нападу на твоих людей и буду драться до смерти. И тогда Великое Синее Небо соединит нас, и мы с Ай-Чечек всегда будем вместе.

— Если я и Великое Синее Небо не захочет, то вместе вы не будете.

— Ты, старший сын Чингисхана, а не Тенгри, — возразил Бури-Кара, — всё исполнится по воле Неба, и ты бессилен что-либо изменить.

— Тенгри, Верховный бог Синего Неба, покровительствует мне, а не тебе.

— Это мы не знаем, — сказал Бури-Кара.

Джучи посмотрел на синие горы, окружающие озеро, лесистые вершины которых золотило солнце, на тёмные воды озера, вздохнул и сказал:

— Какие вы оба непокорные. Ладно — он, но ты, красавица? Неужели лучше быть женой безродного пастуха, у которого даже нет оружия, и он вынужден был драться заготовкой для наконечников стрел, чем, пусть и сотой, но женой старшего сына великого хана монголов?

— Лучше, старший сын великого хана. Лучше быть единственной, чем одной из ста.

— И жить в нужде и бедности?

— Пусть так.

— Не понимаю.

— Поступки и мысли женщины не всегда понятны мужчинам.

— Ты дерзкая, Ай-Чечек. И мне это нравится. Давайте сыграем в игру. Возьмём два камушка: светлый и тёмный. И положим их в мешок, а ты, красавица, вытащишь один из них. Если ты вытащишь светлый камешек, то я отпущу вас, дам лошадей. А если вытащишь тёмный, то будешь моей женой, а к жениху твоему проявлю милость, сломаю ему хребет, чтобы он не переживал о тебе.

— Девяносто девять жён — счастливое число, старший сын Чингисхана, зачем тебе его портить? — спросила Ай-Чечек.

— Многие поступки и мысли мужчин не понятны женщинам, — улыбнулся Джучи. — Пусть судьбу нашу решит Великое Синее Небо.

— И ты не обманешь? — спросил Бури-Кара.

— Слово воина, как ты можешь сомневаться, баатр?

Слуги отправились на озеро за камнями. Они набрали светлых и тёмных и принесли их Джучи. Тот долго перебирал камни, отвернувшись от пленников. Наконец он выбрал два камешка и положил их в мешок.

— Они кинут в мешок два одинаковых камня, дочка, — сказал пожилой мужчина.

— Тогда мы пропали, отец.

— Нет, Ай-Чечек, это хорошо, когда знаешь уловку врага. Я скажу тебе, дочка, что надо делать.

Джучи передал мешок слуге.

— Иди сюда, Ай-Чечек, выбирай свою судьбу, — улыбаясь, сказал он. — Да поможет тебе Великое Синее Небо!

Ай-Чечек смело подошла, сунула руку в мешок, достала камешек и тут же кинула его в озеро, да так, что камешек три раза отскочил от поверхности воды и только потом утонул.

— Три! — сказала Ай-Чечек. — К удаче. Три раза по три будет девять.

— И какого же он был цвета, Ай-Чечек? — спросил, улыбаясь, Джучи.