Анатолий Курчаткин.

Новая дивная жизнь (Амазонка)



скачать книгу бесплатно

© А. Курчаткин 2017

* * *
1

Ей всегда, с самого детства, нравились мужчины с чисто вымытыми ушами. Чтобы внутренний завиток раковины, свивавшейся в тьму слухового отверстия, глянцевито блестел, розово-нежно светился перламутром выстилавшей его эпидермы – чтобы с первого взгляда было бы ясно, что над ними хорошо поработали шампунем, тщательно смыли, многократно прополоскали водой, насухо вытерли тонким, позволявшим мизинцу глубоко проникать внутрь слухового отверстия, полотняным полотенцем. Она всегда смотрела у мужчины прежде всего на уши. И он мог понравиться ей, если только уши у него отвечали ее идеалу. Так было тогда, когда еще не воспринимала мужчин в их мужской самости, так осталось и после, когда выросла.

Маргарита Т. родилась и выросла, как сказали бы в прошлом веке о дворянской, в обедневшей интеллигентской семье. Дед ее был сталинским профессором, специалистом по электроприводу, что в свою пору давало бабке возможность нигде не работать, а заниматься собой и дочерью, матерью Маргариты. Однако уже мать Маргариты, проведя несколько лет в браке с артистом оперетты, потом художником-абстракционистом и наконец, выпускником Литинститута, поэтом и драматургом, которого никто не печатал и не ставил, вынуждена была всю жизнь тащить суровую лямку редактора в техническом издательстве, куда ее в свое время, пользуясь своим положением, устроил отец-профессор. Отцом Маргариты был второй муж матери, художник-абстракционист. Маргарита впервые увидела его в четырнадцать лет. Расходясь с ним и выходя замуж за поэта-драматурга, мать заставила отца подписать бумаги об отказе от отцовства, отцом Маргариты официально стал новый муж матери, и так как все это происходило в ту пору, от которой в памяти Маргариты ничего не осталось, она долго считала своим отцом сумрачного бородатого человека, не проявлявшего к ней ни малейшего интереса и лишившего их с матерью после развода просторной дедовой квартиры, которую пришлось разменять на две. Мать решила больше не выходить замуж, они стали жить вдвоем, Маргарита закончила с отличием школу, поступила как медалистка на филфак МГУ, отделение русской филологии, и защитила диплом на следующий год после троллейбусной революции (три дня которой провела, естественно, на площади перед Белым домом), в самый разгар начавшихся в стране рыночных реформ.

Ее молодой человек, учившийся курсом младше на юридическом факультете, бросил университет в начале весны, весь уйдя в бизнес, занимавший у него теперь все время, убеждал плюнуть на диплом и ее, потому что диплом отныне не будет нужен никому, но в такой бред она не могла поверить и, как ни трудно было с деньгами, как мать ни рыдала, отправляясь всякую новую неделю с какой-нибудь очередной серебряной табакеркой, оставшейся от деда-профессора, в ломбард, все же дотянула оставшиеся месяцы. Что было хорошо – теперь никуда не распределяли, как еще делалось в прошлом году, не могли послать ни в какую тмутаракань.

Были, правда, запросы, но все из школ и из школ; идти в школу, когда можно не идти?! Маргарита попросила свободный диплом. Ее молодой человек одобрил решение, которое она приняла. Пойдешь в бизнес, сказал он, будешь вместе со мной педали крутить, у хорошеньких женщин, знаешь, как бизнес идет? Как, спросила она. Офуенно, ответил он.

Маргариту внутренне передернуло от его ответа. Но она не позволила себе никакого замечания. Это было бессмысленно. Ее любовник, с тех пор, как круто занялся бизнесом, все чаще стал выдавать такое. И она стала уже привыкать ко всему этому в нем. Его звали Атлантом, так его нарекли искусствоведы родители при рождении, и ей это ужасно нравилось. Впрочем, конечно, он нравился ей не только из-за имени. Вообще нравился. И как держал себя – с холодным, чуть высокомерным достоинством, как говорил – с тем же спокойным, выдержанным достоинством, и это же спокойное, уверенное достоинство было во взгляде, каким смотрел. Уши у него, само собой разумеется, всегда были хорошо, чисто вымыты. При любых обстоятельствах.

2

– Ну ты что, ты думаешь, я бы тебя посылал, если б не был уверен, что он возьмет? – сказал Атлант. – Да ни в жизнь!

– А если вдруг не возьмет? Если вдруг? Что тогда?

– Если и не возьмет! – воскликнул Атлант. – Что тебе, если вдруг не возьмет? Повернешься и пойдешь.

– Да, а стыдно как, – сказала Маргарита. – Я сквозь землю провалюсь.

– Сквозь землю она провалится! – Атлант похмыкал. – Брось эти интеллигентские комплексы. Возьмет он, как миленький возьмет, лишь бы ему мало не показалось. Все они берут, берут и еще просят!

Маргарита замахала руками:

– Нет, нет, нет! Я не могу. Я не умею. Еще он в милицию заявит – и меня посадят. Ты хочешь, чтоб меня посадили?

– Какого хрена! – Атлант взорвался. – Не возьмет! Посадят!.. Ты думаешь, что, бизнесом заниматься – это образ Татьяны Лариной с Евгением Онегиным проходить? – Он резким движением выдвинул ящик стола, вытащил оттуда и протянул ей толстую пачку двадцатидолларовых банкнот, в ней было, наверное, не меньше пяти тысяч. – Держи – и не ныкай. Не строй из себя Белоснежку! Дашь – и не хрена! Это он у меня может не взять, побоится. Завернет мне салазки с порога – я о деле и заикнуться не сумею. А ты женщина, да хорошенькая, ты к нему – со всем своим обаянием… да он у прекрасной дамы возьмет – не заметит как! Можно разве отказать прекрасной даме?

Маргарита почувствовала, что больше не в силах противиться напору Атланта. Он ломал ее, буквально ломал, и, чтоб не сломаться, следовало прогнуться. Не пропустить момента, сделать это чуть раньше, чем где-то внутри нее хрустнет.

Нет, но ты точно, если б не был уверен, что он возьмет, то не посылал бы? – только еще спросила она.

– Точно, точно, ё-мое, точно! – подтвердил ее любовник, ставший теперь ее старшим компаньоном, начальником, наставником – кем его можно было назвать еще? – Главное, чтоб ему, падле, мало не показалось!

Падла был зам. председателя исполкома. Он был не из бывших партийных бонз, а доцент технического вуза, пришедший во власть на прошлогодней волне демократизации, и когда они с Маргаритой оказались вдвоем, один на один, глядя в его экзаменующие преподавательские глаза, Маргарита поняла, что это не в ее воле – дать ему взятку, она не осилит себя, не вынет из сумочки толстую, перехваченную черной аптечной резинкой зеленую пачку. Если б она не услышала, ожидая в приемной своей очереди зайти к нему в кабинет, что он из бывших преподавателей…

– И почему вы считаете, что это здание должно принадлежать вам? – разоблачающе буравя ее своим преподавательским взглядом, спросил зам. председателя. – Почему вам? Обоснуйте!

Потом, когда она пересказывала Атланту их разговор с зам. председателя, в этом месте Атлант подпрыгнул на сиденье машины и громко ударил себя по ляжкам: «Вот, вот, он же тебе прямым текстом: «Давай на лапу!» «Обоснуйте»! Что еще?! Тут и нужно было обосновывать. Тут же!»

Возможно, ее любовник был прав. Но там, в кабинете Маргарита ничего этого не поняла. Она думала там только об одном: как бы залезть в сумочку и вытащить перехваченную резинкой пачку. Думала, как бы залезть, – а рука на коленях дрожала, не поднималась, и она понимала, что и не поднимется.

– И все же вы так мне и не обосновали, почему это здание должно принадлежать вам, – проговорил зам. председателя, беря со стола ручку и укладывая перед собой бумагу, принесенную Маргаритой, так, чтобы начертать в левом верхнем углу резолюцию. – Удивительно! Хотите, чтобы вам отдали целое здание, а обосновать должным образом почему – нет, никакого умения!

Губы его, когда он произносил это, строго, со значением поджимались, и все выражение лица было – недоуменная назидательность. Он был, видимо, лет сорока, сорока пяти – Маргарита не могла определить точно, – лысоват, с брюшком, в невыразительных, пластмассовой оправы очках на невыразительном, будто затерявшимся среди щек носу. Уши у него, подумалось ей, плохо вымытые.

Дура, идиотка, шваль, кричала она себе, пока шла от его стола к двери. Повернись, возвратись, отдай, стояло в ней приказом, – и не повернулась, не возвратилась, не отдала, дошла до двери, открыла ее и вышла из кабинета.

Но тут, когда вышла, оказалась в приемной и, наконец, взглянула на бумагу у себя в руках, выяснилось, что она получила, за чем ходила. Резолюция, начертанная на бумаге, наискось в левом углу, была абсолютно благожелательной. Сугубо. Исключавшей любые иные толкования, кроме положительного.

Она обомлела. Смотрела на заветные, такие неожиданные слова – и не верила тому, что читала. Перечитала раз, перечитала другой…

Атлант ждал ее в машине на улице. Она села к нему внутрь, он выхватил у нее из рук бумагу и жадно впился в добытый Маргаритой трофей. Впился – и впитывал в себя. Впитывал и впитывал.

– Я ж говорил тебе, все они берут! – победно воскликнул он затем, поворачиваясь к Маргарите. – Как оно, нормально прошло? С боевым крещением! Видишь, все нормально, и ничего не стыдно. А ты, дурочка, боялась!

– Даже юбка не помялась, – ответила Маргарита. И возбужденно хохотнула: – Только я ему ничего не давала. Он безо всего, просто так подписал.

Победная радость на лице ее любовника окаменела, Постояла на нем в таком окаменелом виде какое-то мгновение – и исчезла совсем.

– Это как это? – произнес он с нервным дребезжанием в голосе. – Не понял!

– Так это, – сказала она. – Я пока думала, как дать, он уже подписал.

О том, что не смогла бы дать деньги ни при каких обстоятельствах, Маргарита предпочла умолчать.

Атлант смотрел на нее с острым опасливым недоверием. На лице его теперь отчетливой печатью стояло то нервное дребезжанье, что прозвучало в голосе.

– Не может быть, – сказал он затем. – На хрен ему! С какого вдруг бодуна. Врешь!

– Боже мой, да что я вру! – воскликнула Маргарита. От выражения его лица ее собственное горячее возбуждение тоже исполнилось нервности. – Зачем мне врать, я не пойму?! Вот, – распахнула она сумочку, выхватила из нее деньги и помахала пачкой в воздухе, – вот они все! Целые, нетронутые.

Атлант быстрым, жадным движением выхватил у нее пачку из рук, быстро, жадно оглядел ее, ковырнул большим пальцем, заглядывая внутрь, и с тою же жадной быстротой засунул деньги к себе в карман.

– Твою мать! – вырвалось из него. Во взгляде, которым он смотрел на нее, Маргарита уловила ревнивое, соперническое чувство. – Что, ты ему пообещала свидание, да? Заинтересовал он тебя? Ничего мужик, вполне? Разобрало на него?

Маргарита не ожидала такого. Некая вина за то, что все вышло не по-намеченному, точила ее, не без того. Пусть вышло много лучше, как и не ожидалось, но как не ожидалось, и это рождало ощущение вины. Или нечто, похожее на вину. Однако обвинять ее в том, что получила подпись в обмен на обещание постели?!

– Ты с ума сошел, – медленно проговорила она. – Как ты смеешь. С какой стати? Откуда я знаю, почему он подписал? Я не знаю! Подписал и подписал! Надо было тогда самому идти, все было бы ясно!

Атланта проняло. Глаза у него заметались, прячась от ее взгляда, он отстранился от нее, отвалился на своем водительском сиденьи, взялся за руль и несколько раз крутанул его туда-сюда внутри люфта.

– Ладно, ладно, ладно! – не глядя на нее, оторвал он руки от руля и потряс ими перед лицом. – Я сошел с ума, хорошо! Извини! Но что он хочет?! Что потребует? Ведь почему-то он подписал?!

Все же ее любовник был сыном искусствоведов. Он взял свои оскорбительные слова обратно, он извинился. Маргариту переполнило к нему жаркой, страстной благодарностью. Она обхватила Атланта руками, прижалась к его щеке и потерлась о нее.

– Ты же сам говорил, что у хорошеньких женщин бизнес идет… как? Как ты говорил, как? – терлась она о его щеку, заставляя его ответить.

– Офуенно, как, – через паузу отозвался Атлант.

В голосе его Маргарита услышала отчетливое, внятное ублаготворение.

3

Жизнь раскручивалась – будто смотрела про себя крутое кино. Как правильно сделала, что не пошла ни в какую школу. Как умно. Что бы там за жизнь была, в школе. Гнойное болото, не жизнь. И денег – чтоб только не протянуть ноги. Выживала бы, не жила – как в какой-нибудь ленинградской блокаде.

Так Маргарита иногда на себя и смотрела – будто со стороны. Отстраняясь от самой себя, расщепляя себя на ту, что была внутри, которая прежде ходила в университет, бегала на выставки художников-нонконформистов на Малой Грузинской, доставала и читала толстые литературные журналы с очередным запрещенным раньше романом, и ту, которой она была теперь снаружи: белкой, бешено мчавшейся в стремительно крутившемся колесе, и лапками все быстрее, быстрее, не дать себе отстать от колеса и не позволить ему замедлить свое стремительное вращение. А не отстраняясь, не расщепляя себя на ту и эту, можно было бы свихнуться. Крейзануться, слететь с болтов – самым натуральным образом.

Бизнес у Атланта шел – будто на реактивной тяге. Маргарита не вполне понимала, что это за бизнес. Сначала ей казалось, что это как-то связано со спортом, с теннисными кортами, их арендой, эксплуатацией, но потом вдруг выяснилось, что вся их контора – не что иное, как страховая компания, учредителями которой являются с десяток разных государственных предприятий, однако при этом они ничего не страховали, только все время вели бесконечные финансовые расчеты, а там неожиданно понадобились таблицы мировых цен на металлы – медь, сталь, вольфрам, – после чего всплыли какой-то кирпичный завод под Москвой, мебельная фабрика, магазин галантереи.

Но то, что бизнес шел успешно, ясно было невооруженным глазом. Денег в запечатанном конверте, который Маргарита получала регулярно в начале каждого месяца, каждый же месяц становилось непременно больше. И деньги были приличные. И когда ходили с Атлантом в ресторан, он заказывал самые дорогие блюда, самые дорогие вина – швыряться не швырял, но тратился на полную катушку, жаться ему не приходилось. «В Альпы с тобой на горных лыжах кататься хочу поехать, – говорил он Маргарите. – Вжарить по склону, и на полкилометра вниз, а?! Восторг! – Глаза у него подергивались поволокой, мечтательно прищуривались. – Не могу только пока наше дело оставить. Ни на день!»

Он всегда в разговорах с Маргаритой, когда поминал о работе, подчеркивал, что это не только его, но их с Маргаритой общее дело. Маргарита не перечила. Она и сама так ощущала: их, общее.

Хотя в этом деле она занимала по иерархии далеко не первое место. Вокруг Атланта толклась целая уйма народу, все с должностями директоров, генеральных директоров и вице-президентов, но она стояла ближе к нему, чем они все, она была почти им, одной сутью, они со своими громкими должностями появлялись и исчезали – как в небытие, как их и не было, – а она оставалась.

Впрочем, оставался неизменным еще один человек – такой Семен Арсеньевич. Лет тридцати восьми, тридцати девяти, худой, даже поджарый, но чувствовалось – сплошная мышца под одеждой, шилоглазый и малословный, бывший подполковник из органов, ставший гражданским вскоре после троллейбусной революции, которую Маргарита и творила, сидя у Белого дома. Надо полагать, тогда Семен Арсеньевич был с другой стороны баррикад. Но сейчас, говорил Атлант, он без Семена никуда. «Я без него – как дым без трубы, – говорил он. – Представляешь себе дым без трубы? Вот. Дым вьется – трубы и не замечаешь. А без трубы куда дыму идти? Может он вообще идти?

Семен Арсеньевич держался в тени, вроде как в стороне от всех рабочих событий, не лез ни в какие громкие споры – напрочь, в общем, не вылезал на свет, но Маргарита его побаивалась. Не только потому, что Атлант сравнивал себя с дымом, а его с трубой, признавая тем самым как бы его главность, но ей, по всему поведению Семена Арсеньевича, казалось, задень ненароком бывшего подполковника так, что посчитает себя обиженным, ответит – будут соскребать тебя со стен ложкой.

Правда, Семен Арсеньевич, когда Атлант рассказал ему, что Маргарита вырвала у зам. предисполкома здание без копейки подмазки, проникся к ней особым, уважительным чувством, похожим на изумленное восхищение. «Нет слов, меня душат слезы», – говорил он, когда вдруг, по какому-то случаю вспоминался этот Маргаритин подвиг, – всякий раз неизменно одни и те же слова.

Вскоре, как получили здание и приступили к его ремонту, Маргарита поинтересовалась у Атланта, почему он не утаил от Семена Арсеньевича, что деньги остались целы? Почему она не утаила от него, Атланта, – это понятно. Но почему он? Змеиная мысль, что деньги могли пойти в их с Атлантом личный карман, нет-нет да точила ее.

– Себе дороже, – коротко ответил ей Атлант. И вдруг, через паузу неожиданно взвился – как полоснул острым бритвенным лезвием: – Хотела б, чтоб мне небо с овчинку стало? Чтобы жизнь – поперек горла?

Словно защищался от чего-то в себе. От страха? Того, который ощущала внутри при встречах с Семеном Арсеньевичем и сама Маргарита? Она не решилась уточнять это у Атланта.

Она в их конторе сделалась главным тараном, пробивавшем чиновные кабинеты. Это стало чем-то вроде ее специализации. Атлант с Семеном Арсеньевичем ставили задачу – и она отправлялась решать ее. В ней вызрела наглая, не знающая ни малейших сомнений, какая-то расхлюстанная уверенность в себе, она шла и знала, что все у нее получится, – и у нее получалось. Не всега так, как в тот, первый раз с зам. предисполкома. Даже далеко не всегда. Но она научилась давать взятки – будто платила в магазине за товар в кассу. Великолепно это у нее выходило. И великолепно выходило опускать зарвавшиеся кувшиные рыла: брали в десять раз меньше, а делали больше, чем хотели. «Нет слов, меня душат слезы!» – восклицал Семен Арсеньевич, узнавая об очередной победе Маргариты.

Она по-прежнему жила с матерью и не спешила уходить от нее. Атлант снимал квартиру в центре Москвы, на Садово-Кудринской, несколько раз настоятельно требовал от Маргариты перебраться к нему, но она находила способы, чтоб отказаться. Ей еще хотелось побыть вольной птицей. Попорхать без оглядки. Не сковывать себя ничем. В Москве повсюду открывались ночные клубы, на улицах с каждым днем прибавлялось хорошо одетых мужчин, при взгляде на которых ее неизменно тянуло увидеть их уши.

У нее еще были годы в запасе. Куда было торопиться.

Хотя жить с матерью день ото дня становилось все муторнее. Издательство у матери с началом реформ просело, перестало выпускать книги, потом перестало выплачивать зарплату, а там мать оказалась и на улице. Без работы в неполные сорок девять и без пенсии. Несколько дней она лежала на диване и выла. А когда поднялась – это был другой человек. Та, прежняя, была вполне себе ничего, не стыдно никому признаться, что мать, а тут встала – старая облезлая грымзла, с глазами, как два обомшелых камня. Того, что она теперь зарабатывала продажей газет у метро, хватало б ей только на хлеб с чаем без сахара, и Маргарита сделалась главной кормилицей. Это наполняло ее гордостью и самодовольством, она невольно то по одному случаю, то по другому начала покрикивать на мать, небрежничать с нею, мать то и дело взвивалась, пускалась в выяснение отношений, принималась качать свои родительские права, и это уже было совсем поперек горла.

Но все же Маргарита не уходила от матери. Она вовсе не была уверена, что Атлант – это та партия, которая достойна ее. Она теперь знала себе цену. Вернее, узнала ее. И не собиралась продешевить.

4

Ветер бил в лицо водяной сечкой, солнце, отражаясь от стеклянной глади водохранилища, слепило глаза. Нестись за ревущим впереди, взбивавшим кипящие белые буруны катером на туго колотящихся по этой стеклянной глади пластиковых плашках лыж было такое упоение – из груди рвался вопль восторга. Параллельным курсом, метрах в тридцати, резал воду Семен Арсеньевич. Его скрученное из мышц тело просило большего, чем простое движение, и он закладывал виражи, ходил галсами, приближаясь к Маргарите, словно бы собираясь подсечь ее. Наверное, длины фала не хватило бы, чтоб ему и в самом деле подойти к ней вплотную, но Маргарите делалось страшно, сердце останавливалось, дыхание перехватывало, и она визжала, отчаянно мотая головой, перекрикивая кипящий шелест воды под лыжами:

– Отверните! Не надо! Уйдите!

Семен Арсеньевич, потянув мгновение угрозу, довольно усмехался, отворачивал, выметнув из-под лыж прозрачный веер, и дыхание отпускало, сердце возвращалось на место.

Вдалеке, метрах в двуустах – трехстах, вознесши над стеклом водохранилища треугольники парусов, паслись яхты. Семен Арсеньевич иногда уходил туда, катер на бешеной скорости влек его между яхтами, и Семен Арсеньевич закладывал свои виражи уже там.

Катер, тащивший Маргариту, свернул к берегу, и ее, хотя она хотела еще и еще носиться по жидкой глади, бесцеремонно повлекло за ним. На берегу, расставив ноги, с руками на поясе, будто изготовясь для утренней гимнастики, стоял ждал их причаливания Атлант. Наверное, по его приказу, отданному взмахом руки, катер и пошел к берегу.

Земля стремительно приближалась, мотор на катере смолк, скорость стала падать, рулевой крутанул руль, и катер начало разворачивать обратно в водохранилище, а Маргариту по инерции несло, несло к берегу, все медленнее, все тише, и, не дойдя до берега метров трех, она пошла ко дну. Но здесь уже было меньше, чем по пояс, она успела только раз взвизгнуть – и уже стояла.

– Давай-давай, – помахал ей с берега Атлант и полез в воду, – хорош! Иди составь Наташке компанию, а то она засохла тут без тебя!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17