То, что осталось между нами

А потом, в конце две тысячи четвертого, они с матерью Даниила погибли на трассе.

И доля растворилась. Никаких следов Андрея Соколова в официальном уставе, который нотариус поднял из реестра два дня назад, не было. Там был только один учредитель — Николай Иванович Верховский, сто процентов.

Моей первой, мгновенной реакцией было убрать бумагу обратно.

Спрятать ее в папку. Задвинуть ящик. Сделать вид, что я ее не видела. Или хотя бы забрать с собой, запереть в гостиничном номере и сначала самой выяснить, что произошло двадцать лет назад. Поднять старые налоговые декларации, найти юристов, которые вели дела деда в те годы, поговорить с Софьей Михайловной. Разобраться до конца.

Потому что, если показать этот огрызок Даниилу сейчас, когда у нас за спиной висит Савельев, в кассе едва хватает на зарплаты, а на кухне только-только наладилось хрупкое перемирие, всё взорвется.

Он решит, что дед ограбил его семью. Решит, что двадцать лет его жизни в этом ресторане были подачкой вора, замазывающего вину перед сиротой. Он замкнется, встанет в позу, сбросит фартук — и через четыре недели нас раздавят.

«Сначала нужно всё проверить. Ради дела. Ради него самого. Чтобы не травмировать на пустом месте».

Мысль прозвучала в голове так гладко и разумно, что я почти поверила в ее правильность.

И в ту же секунду меня словно обожгло изнутри.

Я посмотрела на свои пальцы, сжимающие край пожелтевшего листа. Это было в точности то, как поступал мой дед. Он всегда решал, кто и когда «готов» услышать правду. Он дозировал информацию, взвешивал чужую устойчивость, выстраивал жизнь вокруг себя так, словно остальные были неразумными детьми, неспособными выдержать реальность.