Цена невинности

— Конечно, сынок, — сказал дедушка моей жены, Ильяс-бей.

— Ильяс-бей, прошу вас не нервничать, вам это вредно, помните, — предостерег я его.

Он в ответ лишь кивнул. Ему явно пришла в голову мысль, что я скажу сейчас что-то, что порадует его. Но нет. Совсем нет.

— Знаете, я много лет назад совершил грех. Я соврал всем сидящим за этим столом. Ильяс-бей, восемь лет назад, когда вы зашли в ту квартиру, я был там по своему желанию. Мелиса говорила, что так нельзя, что это позор, но я уговорил её лечь со мной в одну кровать.

Он нахмурил брови и спросил:

— Ты о чём?

— Много лет назад я встретил Мелису, чуть не сбив её на машине, и влюбился в неё. Очень и очень сильно. Я хотел сразу прийти к вам с семьёй, но Мелиса попросила узнать друг друга ближе, и я согласился. О наших встречах и разговорах знал только один человек — и это Селин.

Я перевёл взгляд на жену. Она сидела белее мела. Её лицо, ещё минуту назад такое спокойное и самодовольное, теперь было искажено ужасом. Она явно поняла, что я всё знаю. Вся её идеальная маска треснула, и под ней проступило нечто тёмное, испуганное.

Она резко вскочила с места.

— Явуз, хватит об этом говорить! Мелиса в прошлом! Я, я, я твоя жена! — взвизгнула она, и в её голосе звенела паника.

— Селин, сядь! — рявкнул её отец. — Дай ему сказать всё!

Она опустилась на стул, но её пальцы судорожно вцепились в скатерть, сминая её в комок.

— Спасибо, — выдохнул я, переводя дух. — Так вот, у нас всё было прекрасно. Мы узнавали друг друга ближе, я не переходил никаких границ, она тем более. И тут мне пришло сообщение с просьбой встретиться. Там было написано, что Мелиса играет и не та, за кого себя выдаёт. Когда я пришёл, там сидела Селин. Она говорила, что Мелиса её избивает, гнобит и вообще что Мелиса наняла людей, чтобы Селин изнасиловали.

— Что? — ошарашенно спросил Ильяс-бей.

— Да. Она мне показала какие-то справки. Я был молод и поверил. Повёлся как идиот. И придумал план, как погубить Мелису и спасти — как я тогда думал — Селин.

— Ты понимаешь, что говоришь? — стукнув по столу кулаком, Ильяс-бей поднялся. Его лицо побагровело, глаза налились кровью — я никогда не видел его в такой ярости.

— Да, я прекрасно понимаю. Более того, у моей бабушки есть все доказательства невиновности Мелисы и того, как всё было на самом деле. То, как Селин отдала себя мужчине, которого она любила, но он смотрел на Мелису. То, как она решила мстить сестре за то, что ту любят больше. Да, прошло восемь лет, но частный детектив собрал абсолютно все детали.

— Ты, ты, ты, господи, Селин, что ты наделала? — он был очень зол. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — А ты? — он перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде было столько презрения, что я невольно опустил глаза. — Как ты так мог поступить? Вы звери! Аллах, какой я старый дурак. Я её по сути выгнал из дома, я заставил всех отвернуться от неё, а она приехала и спасла мне жизнь. Она приехала из другого города, чтобы прооперировать меня, в то время как вы могли найти врачей здесь, в своей клинике.

Он медленно сел на своё место, только теперь его лицо было серым — не от гнева, а от осознания. От той тяжести, которая обрушилась на него всей своей неумолимой правдой.

И тут со своего места встал Керем.

— Ну что ж, мы догадывались о сути разговора. Теперь мы довольны. Ну что, бабушка, сейчас тоже скажешь, что мы врём и твоя Селин — святая? — язвительно спросил он у Фатьмы-ханым.

За ним поднялись Эмир и Барыш. Старший брат посмотрел на меня — холодно, тяжело, не мигая — и проговорил, чеканя каждое слово:

— Сунешься к Мелисе — уничтожу.

Я услышал, но всё равно сунусь. Я обязан. Даже если это будет стоить мне жизни.

— Ах да, дедушка, бабушка о таком тебе не скажет, но вот тебе и приятная новость, — Керем перевёл взгляд на Ильяс-бея, и в его голосе зазвучала ледяная насмешка. — У тебя есть правнук. Как зовут — спроси у отца. И к Мелисе не сметь подходить — ни одному из семей Кылынч и Аслан.

— Он прав, — Эмир шагнул вперёд, заслоняя собой всех, и его голос гремел, как раскат грома. — Она восемь лет собирала себя по кускам. Никто из вас не знает, что с ней было в Анкаре. Она была одна, в то время как родная сестра здесь купалась в любви и ласке. Она построила себя с нуля. Она сделала себя. Она выстояла тогда, когда вы пытались её сломать. Я не подпущу и близко никого. Надо будет — спрячу сестру и племянника. Надо будет — увезу так далеко, что вы и не сможете найти. Но не подпущу! — зарычал он на всех, и в этом рыке было столько силы и боли, что за столом воцарилась мёртвая тишина.

— Она… замуж вышла? — спросил Ильяс-бей, и его голос прозвучал почти жалко.

— Нет, — ответил Керем с холодной усмешкой. — Но ей и не нужен никто. Она выстояла без вас. Сделала себе карьеру. Купила квартиру, машину. И она счастлива! — его голос сорвался на крик. — А вам, дорогие мои, наконец раскрыли глаза.

Он перевёл взгляд на Селин. Медленно. Брезгливо.

— А ты, дрянь, мне больше не сестра. Моя сестра никогда бы не поступила так подло со своей роднёй.

Братья развернулись и пошли к выходу. Их шаги гулко отдавались в мёртвой тишине, которая воцарилась в комнате. Было слышно абсолютно всё: тиканье старых настенных часов, шум машин за окном, чьё-то прерывистое дыхание. Каждый звук казался оглушительным в этой давящей, звенящей пустоте.

Мой отец сидел со сжатыми кулаками и яростью в глазах — такой яростью, которую я никогда раньше в нём не видел. Мать была ошарашена и потерянна, её руки безвольно лежали на коленях, будто она забыла, что с ними делать. Родители Мелисы выглядели убитыми — в их глазах читалась отчаянная, глубокая боль. Бабушка Мелисы ссутулилась и стала какой-то маленькой, бледной, будто из неё вынули весь стержень. Самым злым был дедушка Мелисы — его лицо исказила гримаса такой ненависти, что я невольно отвёл взгляд. А затем — моя бабушка. Она сидела молча, но в её глазах горел холодный, праведный гнев.

Я поднялся. Медленно, чувствуя, как дрожат ноги, но зная: я должен сказать это. Должен поставить точку.

— Селин, ты разлучила меня с девушкой, которую я любил. Ты её уничтожила и моими руками причинила ей самую большую боль в жизни. Селин, я с тобой развожусь.

Сказал.

— Что? — она вскочила с места, опрокинув стул. Её глаза расширились, в них плескалось неверие и паника. — Разводишься? Не дам я тебе развода! Да, да, я соврала, никто меня не избивал и не гнобил. Но как же я ненавижу вашу Мелису! Всё детство: «Селин, бери с сестры пример», «Селин, посмотри, какая Мелиса милая, а ты как кактус», «Селин, почему Мелиса учится хорошо, а у тебя вечно тройки?». Мелиса то, Мелиса сё! Её все любили больше меня! Дедушка в ней души не чаял, бабушка восхищалась, братья её всегда защищали. А я? Я что-то для вас значила?

Она кричала так, что я чуть не оглох. Её голос срывался на визг, лицо перекосилось от ненависти, и в этот момент она была похожа на фурию — страшную, жалкую, потерянную.

— Селин, хватит! — встал с места Хакан-бей и подошёл к дочери. Его голос дрожал от гнева и боли. — Мы всегда вас любили одинаково, мы никого не выделяли. Мелисе всегда в пример ставили тебя! Мы вам это говорили, чтобы вы друг у друга перенимали сильные качества. За отметки мы вас ругали, чтобы вы учились лучше. Аллах, где мы тебя упустили, когда...

— Нет, это не правда, вы её любили больше меня! Я вообще вам как не родная. Может, ты не мой отец! — заорала она ещё сильнее, и в этом крике было столько злобы, что у меня кровь застыла в жилах.

И тут ей прилетела звонкая пощёчина.

Селин стояла, прижимая ладошку к щеке. Её глаза были широко раскрыты — в них смешались шок, неверие и ещё что-то тёмное, что я не мог разобрать. Она молчала. Впервые за весь вечер — молчала. Это молчание было страшнее любых её криков.

Хакан-бей стоял перед ней, тяжело дыша. Он был зол — но не той слепой, разрушительной яростью, которая заставляет крушить всё вокруг. Нет. Его гнев был холодным, собранным, решительным. Таким, который не оставляет сомнений в том, что сказанное будет исполнено.

— Ты остаёшься дома, и ты не выйдешь отсюда, пока я не скажу, как ты будешь наказана! — Его голос звучал твёрдо, как приговор, и в нём не было ни капли сомнения.

Он достал из кармана телефон и набрал номер. Короткий разговор — всего несколько слов, брошенных в трубку:

— Алихан, зайди в дом.

Охранник появился через минуту. Высокий, крепкий мужчина с невозмутимым лицом, который видел в этой семье всё, но никогда не позволял себе лишних вопросов.

— Слушаю, Хакан-бей, — сказал он, чуть склонив голову.

— Алихан, проводи Селин в её комнату. Закрой её под замок и не выпускай. Под её окнами поставь человека, чтобы дежурил всю ночь. Кто её выпустит — будет уволен. Ясно?

— Ясно, Хакан-бей, — ответил охранник без тени эмоций.

Он повернулся к Селин и сделал приглашающий жест:

— Пройдёмте, Селин-ханым.

Она медленно опустила руку от лица. На её щеке уже проступал красный след — чёткий, как доказательство того, что произошло только что. Она посмотрела на отца — и в этом взгляде не было ни раскаяния, ни просьбы о прощении. Только пустота. Холодная, глухая, ничего не выражающая пустота.

Она развернулась и пошла к выходу из гостиной. Её шаги были ровными, почти спокойными — как у человека, который принял поражение, но не сломлен. Алихан последовал за ней, и я слышал, как его тяжёлые ботинки стучат по паркету в такт её лёгким шагам.

Через мгновение они скрылись за дверью. Где-то в глубине дома хлопнула другая дверь — и наступила тишина. Такая же тяжёлая, как и прежде, но теперь в ней появилось что-то новое. Что-то похожее на очищение.

— Итак, когда вы разобрались с вашей дочерью, могу теперь сказать последнюю новость, о которой неизвестно даже моему внуку, — сказала моя бабушка, и её голос прозвучал спокойно, но с той особой твёрдостью, которая заставила всех замолчать.

Она выдержала паузу, обводя взглядом присутствующих, и продолжила:

— Явуз совершил много ошибок, но он за них уже поплатился, как я считаю.

— Как он поплатился, Халиде-ханым? — голос Филиз-ханым дрожал от едва сдерживаемой боли. — Нет, он жил себе здесь, в поддержке, в любви, счастливый. А моя девочка там, далеко от меня, тихо погибала. Где он успел поплатиться за свои ошибки?

— Я вам расскажу, — бабушка перевела дыхание, и я заметил, как её пальцы чуть сжались на ридикюле. — Изучив все материалы, что собрал детектив, я запросила все данные о Мелисе.

Я напрягся. Внутри всё похолодело. Что она задумала? Какие ещё данные?

— Семь лет назад Мелиса родила прекрасного сына. И я тайно сделала тест ДНК.

Что? Я не верил своим ушам. Что бабушка сделала? Кто эта женщина? Она что, тайный шпион? На таком расстоянии сделать тест ДНК?

— И кого проверяли? — спросил Ильяс-бей, и его голос был хриплым от волнения.

— Сына Мелисы на родство с моим внуком, — спокойно пояснила она, и в её голосе не было ни тени сомнения. — Поздравляю нас всех с общим правнуком и внуком.

У меня просто перехватило дыхание. Воздух будто выбили из лёгких. Я смотрел на бабушку, пытаясь осознать то, что она только что сказала, но мысли путались, разбегались, не хотели складываться в единую картину.

— Бабушка... — выдохнул я, и мой голос прозвучал глухо, словно издалека. — Ты хочешь сказать... что Эфе... что этот мальчик...

— Твой сын, Явуз, — ответила она, глядя мне прямо в глаза. — Твой родной сын.

Глава 24

С самого утра у меня внутри всё жгло. Бушевало что-то такое, что я не могла разобрать. Ну что могло случиться? Ничего ведь. Я уже две недели как в Анкаре, а прошлая жизнь осталась в Стамбуле. Но вместе с тем внутри поселилось чувство паники — с того самого момента, как отец узнал о внуке, от братьев не было никаких новостей. Я боялась звонить им и спрашивать, что там происходит. Я не хотела знать никаких новостей. Не хотела думать об этом. Не хотела снова испытывать то, что пережила восемь лет назад.

Я построила свою жизнь. С нуля. Одна. И я не хочу возвращаться в прошлое. Я боюсь.

Я прекрасно понимаю, что они меня вырастили и воспитали, что они моя семья. Но семья ведь не отворачивается от дочери, не разобравшись. А они и не захотели разбираться. Не захотели слушать. Не захотели даже попытаться понять.

Я до сих пор теряюсь в догадках, почему мои братья изменили своё мнение обо мне. Но для меня это и не важно — ведь они поддерживали меня на протяжении всего этого пути, и это главное.

Я сижу в гостиной на диване и смотрю, как Эфе играет в приставку на телевизоре. Вспоминаю, как год назад мне позвонил Керем и говорит: «Мел, я заказал нашему красавчику подарок, завтра тебе его доставят домой вечером. И ты это... не рычи сразу на меня, хорошо? Ну там подарок чисто чтобы он развлекался». Когда курьер привёз нам игровую приставку, мне захотелось разломать её об голову брата. Но Эфе просто пищал от восторга.

Я, конечно, не часто разрешаю ему играть в приставку или смотреть мультики, но бывают дни, когда мне необходима разгрузка. И сегодня именно такой вечер. На работе я отвлекаюсь на пациентов, а вот дома всё время думаю о том, что происходит там, в Стамбуле. И, честно говоря, мне страшновато. Весь вечер бросаю взгляд на экран телефона и не могу понять, чего же я жду. Звонка? От кого? От братьев? Или от родителей? Мыслей очень много.

И вдруг экран телефона загорается — видео-звонок от Эмира.

— Привет, сестрёнка, — здоровается он.

— Привет. Оу, а вы все там? — спрашиваю я, заметив и Барыша, и Керема.

— Ну да, все, — вздыхает брат. — Мел, сегодня был семейный ужин.

Прямое попадание в сердце. Которое тут же ускоряет свой ритм. Тахикардия. Но следом всё тело накрывает жуткая паника. Успокойся, приказываю самой себе.

— И что было на их семейном ужине? — спрашиваю братьев.

— В общем, твой приезд оказался настолько судьбоносным, что один пёс решил воссоединить картину прошлого целиком. Узнал он всю правду, которую восемь лет назад наплела ему эта чертовка Селин. И, как мы все успели понять, он с ней разводится.

— Оу, ну сочувствую Селин, — говорю ровным тоном.

Во мне нет эмоций по поводу Явуза. Они были восемь лет назад, семь лет назад, может быть, ещё шесть лет назад, но потом весь мой негатив испарился. Хотя нет. Я хотела объяснений его поступка и предательства, но это было давно. Больше не хочу.

Он просто не должен появляться в нашей с Эфе жизни. Разве можно оправдать такой поступок? Я не знаю. А простить? Я тоже не знаю, потому что не хочу знать сейчас, что было в прошлом. Я им не хочу жить и уж тем более переживать снова ту боль. Не могу и не хочу. Не могу, потому что в первую очередь я мать и хочу, чтобы мой сын видел рядом спокойного родителя, а не заплаканное лицо.

Да и что уже изменит эта правда? В мою жизнь вернутся люди, которые отвернулись от меня и не интересовались, где я, что со мной и жива ли я вообще. Восемь лет им было на меня всё равно. Почему сейчас они всколыхнулись? Зачем?

— Мел, а ещё обо всём узнал дед, — братья решили меня добить своими фразочками, понять не могу.

— Ему снова стало плохо или нет? — беру себя в руки, я же кардиохирург всё-таки.

— Когда мы уходили, с ним было всё нормально, — говорит брат.

И тут мой телефон показывает уведомление о входящем звонке — втором входящем, которого я не ждала. За восемь лет я не сменила номер телефона. Но за эти годы, кроме братьев, мне не позвонил ни один человек из моей семьи. Вижу, как на экране горит надпись: «Мама».

Зачем этот звонок? Что им надо?

Судя по тому, что спрашивает сейчас Керем, выражение моего лица передаёт плачевную гамму эмоций.

— Кто звонит? — спрашивает он. — Мать?

Я не могу сказать ни слова, лишь киваю. Потом наполняю лёгкие воздухом и выдыхаю. Надо ответить.

— Я перезвоню вам, — говорю им.

— Нет, Мел, не см... — не дослушав, кладу трубку и принимаю звонок, при этом встав с дивана и направившись на кухню.

Отвечаю на звонок, прикрыв дверь на кухне, чтобы Эфе не услышал разговор.

— Добрый вечер, Фелиз-ханым, — отвечаю я ей деловым тоном. — Самочувствие Ильяс-бея ухудшилось?

— Дочка... — выдыхает мать и всхлипывает.

За эти годы она очень изменилась. Похудела, осунулась, появилось больше морщин. Сейчас её глаза потухшие, и ощущение, что в них не осталось жизни. Мне жаль её — всё-таки она моя мать, она меня родила, нянчилась в детстве. Но она даже не потребовала от меня объяснений, когда произошла та ситуация, а просто послушалась деда с бабушкой и отвернулась от меня.

— Фелиз-ханым, что-то с Ильяс-беем? — с нажимом повторяю.

— Да нормально всё со мной, — хрипло выдаёт дед и выхватывает у матери из рук телефон. — Что ты заладила: «Ильяс-бей, Ильяс-бей»? Помнится, раньше я был дедушкой.

Эти слова больно бьют по мне. Ведь я очень любила дедушку. Но я не могу переступить через восемь лет моей жизни в одиночестве.

— Простите, Ильяс-бей, не понимаю, о чём вы говорите. — Я смотрю в его глаза через камеру и понимаю, что сейчас скажу ту правду, которая живёт со мной восемь лет. Она безжалостна и жестока. — Я сирота. У меня есть только братья.

Дед поджимает губы, и они превращаются в тонкую линию.

— Твои слова жестоки, но правдивы, — выдыхает он.

Ого, мой дед сейчас согласился со мной.

— Мелиса, я хочу попросить у тебя прощения за то, что тогда я не стал разбираться в ситуации, а сразу выставил тебя виноватой, — говорит он.

— Ильяс-бей, я не помню своей прежней жизни. Понимаете, восемь лет назад я оставила всё в прошлом и пошла своей дорогой. Ведь люди, которые занимали в моей жизни ценное место, не спросив, осудили меня, выставили позором, отказались от меня. Причины, почему так произошло, я не знаю и знать не желаю — от того, что я узнаю, правда не изменится. От меня отказались люди, которых я считала своей семьёй. Сейчас я не вижу смысла восстанавливать события давно минувших дней. Но так же я не вижу смысла восстанавливать отношения с этими людьми. — Я делаю небольшую паузу и выдыхаю. — Понимаете, меня уже предали. Мне было больно, я была одна. Хрупкая, маленькая девочка, не знающая жизни, без дома и без денег, в незнакомом городе. Я создала себя сама. Я достигла всего, вгрызаясь ногтями и зубами в шансы, которые мне давали незнакомые люди. Люди, которых я не знала, за эти восемь лет протягивали мне руку помощи, а вот семья, которая раньше у меня была, не попыталась даже узнать, как я. Поэтому я не хочу восстанавливать то, что было раньше. Я больше не могу доверять таким людям. Раньше я была невинна, за что заплатила слишком высокую цену. Но сейчас, повзрослев, я не хочу возвращаться назад.

Я вижу что ему больно слышать от меня эти слова. Но я не согу переступить через себя. Я восемб лет была сильной, была одна и справлялась со всем без них, без их поддержки. А сейчас что? Они думают просто можно сказать прости и я все забуду? Так не бывает. Нельзя спустя восемь лет позвонить, сказать прости и вернуть прошлое. Нет. Я скучала по прежним дням раньше. Но Стамбул стал для меня обычным городом, с прошлыми неприятными воспоминаниями, а Анкара стала для меня домом, убежищем, спасением. Тут я слепила себя такой сильной и увереной в себе. Мне не страшно что будет завтра, потому что тут я чувствую себя в безопасности.

— Внучка... — вздыхает дед. — Я понимаю, что это не просто. Простить поступки, которые многие совершили из-за меня, но прошу — дай шанс нам. Хотя бы на общение. Я не прошу простить нас, но позволь хотя бы изредка присутствовать в твоей жизни. Мелиса, я знаю, что ты стала мамой, знаю, что у меня есть правнук, и мы все прекрасно знаем, кто его отец.

Я не заметила, как на кухне появился Эфе.

— Мама, а с кем ты говоришь? — спрашивает он.

А я смотрю на деда, который застыл и, кажется, перестал даже дышать. Какая-то абсурдная сцена, будто я в сериале. Что мне сейчас надо сделать? Я не знаю, что и сказать.

— Я... — смотрю в камеру, откуда появилась голова мамы и бабушки, вдыхаю и говорю сыну. — Эфе, иди сюда, родной.

На экране телефона застыли три лица — родные и чужие одновременно. Дед, которого я помню стальным, несгибаемым, сейчас смотрит с такой мольбой, что у меня перехватывает дыхание. Бабушка прижимает ладонь к губам, а мама... мама плачет, не скрываясь.

Эфе подходит ближе, забирается ко мне на колени, тёплый после сна, пахнущий детством. И смотрит в экран.

— А кто это?

Я молчу. Потому что не знаю, что сказать. Потому что правда сейчас кажется мне чудовищной. Потому что объяснить ребёнку, почему эти люди восемь лет не существовали в нашей жизни, выше моих сил.

Но дед отвечает первым:

— Я твой прадедушка, малыш. А это твоя прабабушка и бабушка.

Эфе переводит на меня удивлённый взгляд.

— Мам, у меня есть бабушка? А почему мы с ней не разговаривали?

Этот вопрос бьёт точнее любого скальпеля. Я помню, как в детстве сама обожала бабушку Фатьму, её руки, пахнущие тестом, её тихие колыбельные. И теперь мой сын спрашивает, почему лишён того, что когда-то было моим миром.

— Потому что... — начинаю я, но дед снова перебивает.

— Потому что я был очень плохим дедушкой, — голос его дрожит. — Я обидел твою маму, когда она была совсем юной. Я не разобрался, не выслушал, не защитил. И теперь я хочу попросить прощения. Но это не просто, потому что...

— Что такое «прощения»? — хмурится Эфе.

Бабушка тихо всхлипывает. А я смотрю на своего сына — невинного, чистого, ещё не знающего, какими жестокими бывают взрослые, — и чувствую, как стена, которую я строила восемь лет, начинает трескаться.

— Это значит попросить, чтобы мама не сердилась, — мягко объясняет мама. — Я знаю, что ты ещё маленький. Но когда ты вырастешь, ты поймёшь.

Эфе поворачивается ко мне:

— Ты сердишься на них, мам?

— Я... — слова застревают в горле.

— Она не должна прощать нас сразу, — снова вступает дед. — Твоя мама имеет право сердиться. И я не прошу её забыть. Я прошу только об одном — позволить нам хотя бы иногда... просто смотреть на тебя. Узнавать, как ты растёшь. Присылать подарки на праздники.

Я молчу. Потому что внутри борются два человека. Одна Мелиса — та, что восемь лет накрывала себя одеялом, слушая, как за окном воет ветер, и мечтала, чтобы мама позвонила. Та, что рожала в чужом городе, сжимая руку Зейнеп, а не мамы. Та, что в первую ночь после родов плакала в подушку от счастья и боли одновременно, потому что рядом не было ни одной родной женщины.

А вторая Мелиса — та, что стоит сейчас на кухне с телефоном в руке, — видит уставшие лица, искренние слёзы и понимает: они тоже наказаны. Может быть, не мной, но жизнью. Они потеряли восемь лет с единственной дочерью и внучкой. Восемь лет с правнуком, о существовании которого узнали только сейчас.

— Можно я завтра поиграю в приставку? — вдруг спрашивает Эфе, и этот неожиданный переход разряжает обстановку.

Дед на экране крякает — не то смеётся, не то кашляет.

— Умный мальчик. Наш.

— Он не «ваш», — вырывается у меня резче, чем я хотела.

Тишина. Я вижу, как гаснут глаза бабушки, как опускается рука мамы, лежавшая на плече деда.

— Прости, — говорит дед. — Ты права. Мы не заслужили этого слова.

И тут я понимаю, что не могу больше. Не могу сидеть и смотреть, как люди, которые когда-то были моей вселенной, рассыпаются на моих глазах. Не могу видеть их боль, потому что она — отражение моей собственной.

— Мне нужно укладывать Эфе, — говорю я, слыша свой голос будто со стороны. — Уже поздно.

— Конечно, конечно, — засуетилась мама. — Мы не хотели мешать...

— Доброй ночи, — обрываю я. — Эфе, скажи «спокойной ночи».

— Спокойной ночи, — послушно повторяет сын и добавляет: — Прадедушка, прабабушка, бабушка.

Он делает это так естественно, так просто, словно знал их всю жизнь. И это почему-то ранит сильнее всего.

Я сбрасываю вызов и ещё несколько секунд сижу неподвижно. Эфе тянет меня за рукав:

— Мам, а они приедут к нам?

— Не знаю, родной.

— А мы к ним поедем?

— Посмотрим.

— А почему ты грустная?

Я прижимаю его к себе и вдыхаю запах его волос — детский шампунь, тепло, что-то неуловимо родное.

— Потому что мама вспомнила прошлое, а это иногда бывает больно.

— А прошлое — это где?

Я невольно улыбаюсь. В его мире всё просто.

— Прошлое — это то, что уже случилось.

— Тогда не думай о нём. Думай о сейчас. Сейчас я хочу какао.

Я смеюсь — впервые за вечер. Маленький философ. Мой сын. Моя надежда.

— Хорошо, будет тебе какао. Только потом сразу спать.

Пока я варю какао, пока Эфе сидит на столешнице и болтает о том, как завтра побьёт рекорд в своей игре, пока в окнах напротив зажигаются и гаснут огни, я думаю о том, что ничто в этой жизни не случайно. Возможно, этот звонок — начало. Возможно, конец. Но одно я знаю точно: я больше не та девочка, которая боялась. Я — Мелиса Эроглу. Кардиохирург. Мать. Женщина, которая построила себя с нуля, когда мир отвернулся.