На глиняных ногах

– Ну вы прямо образцово-показательная семья, – откликнулась Ева, стараясь убрать из своего голоса любые завистливые интонации. И тут Давид выдал:

– Ну да. Особенно если не учитывать, что у моего отца много лет была любовница. И что он привел в нашу семью их внебрачную дочь: просто поставив нас с мамой перед фактом, что, мол, это Наташа, и она теперь живет с нами.

Это было неожиданное откровение. То есть совсем неожиданное. Вот только Евдокия в розовых тонах представляла, как мать и дочь трогательно занимаются вином на своей кухне, а вот уже сидит и не знает, что ответить. Разве что:

– О, как.

На столе появились закуски и салаты. Давид взял в руки вилку и неуверенно произнес:

– Не знаю, зачем ляпнул.

– Все нормально. Я пожаловалась на сиротство, ты вытащил скелет из семейного шкафа. Хороший диалог, одобряю, – Ева показала два пальца вверх, стараясь подавить из ниоткуда возникшее смущение. Не помогло: какое-то время они с Давидом смотрели друг другу в глаза с такой многозначностью, словно теперь они уже были не чужими друг другу людьми. Словно разрезали себе ладошки ножом и обменялись кровавым рукопожатием. Боль за боль, тайна за тайну. Евдокия понимала: он сказал про любовницу, чтобы она не чувствовала себя слишком уж одинокой в своем давнем горе. Чтобы показать: за красивым фасадом его семьи тоже есть темные места. Попытка была так себе, но Ева ее оценила.

Через час, когда ужин был съеден, сотни шуток пошучены, а счет оплачен, Ева с полным животом и очень довольная вышла под темно-синее небо. О Павлике она больше не вспоминала.

Они повернули влево, прошлись мимо окруженных туристами торговых лавок и заняли одну из скамеек под старой ивой. Место выглядело бы романтично, если бы не потрепанного вида мужчина, который храпел на газоне, подложив под голову тапок.

– Колоритно, – улыбнулся Давид.

Ева улыбнулась в ответ и вытянула вперед ноги, потянулась. Наверное, пора было сворачивать лавочку. Этот парень сделал все, что от него требовалось: рыцарски появился в самый нужный момент, увез ее подальше от злодея, накормил, заболтал. Это уже тянуло на пакет «максимальный».

– Ну что, посидели и по домам? – легкомысленно спросила Евдокия.

– Если ты сама этого хочешь, – чуть тише обычного сказал Давид, и фраза его звучала нарочито двусмысленно.

– Ой, ну прекрати! Что за интонации, что за фразочки? Тебе их как будто на курсах по пикапу выдали.

– Это мои авторские.

Возвращение домой оказалось слишком быстрым. И Ева, несмотря на то, что чувствовала себя весьма умиротворенно, испытала легкую грусть. Она уже очень давно не общалась столь тесно с новыми людьми. И – чего уж греха таить – давно не попадала под мужское обаяние, которое бы окутывало ее настолько плотно.

Когда под колесами захрустел гравий вперемешку с сухой хвоей, Ева отстегнула ремень безопасности, оправила помявшуюся футболку и незаметно застегнула замок на юбке, который ослабила сразу, как села в машину, чтобы пояс не слишком давил на сытый живот.

Порше плавно подъехал к дому, осветив его холодным светом фар. Часы показывали девять.

В салоне возникла та самая заминка, которая в кино часто приводит к сцене. Кто-то должен был что-то сказать, но на языке крутились только самые банальные фразы, и Евдокия чувствовала, что немного волнуется. Давид молчал и смотрел на нее, отпустив руль. Ева постеснялась посмотреть на него в ответ.

– Ну да ладно, – начала она, но ее прервали.

– Знаешь, ты отличаешься от других девушек, с которыми я общался.

Еве дорогого стоило, чтобы не рассмеяться в ответ на эту до глупости пошлую реплику, ну или хотя бы не хмыкнуть ехидно. Она с ликованием подумала: «Раунд».

И ответила, повернувшись к Давиду:

– Знаешь, это звучит как манипуляция.

Тот чуть нахмурил брови, и это выглядело так, как будто он ожидал какого-то другого ответа.

– Почему это?

– «Я считаю тебя особенной, а теперь из кожи вон лезь, чтобы я и дальше так думал».

– Ладно, окей. Тогда давай так: ты самая обычная девушка, каких много.

– «Я считаю тебя заурядной, а теперь из кожи вон лезь, чтобы доказать обратное».

– Все, понял, понял. Это минное поле, и туда лучше не лезть, – Давид откинулся на подголовник, продолжая изучать Евино лицо. Глаза его глядели из-под слегка опущенных ресниц, уголки губ были приподняты, но лишь немного: чтобы слишком не напрягаться.

– Именно. В мире четыре миллиарда женщин, и я настолько же уникальна в сравнении с ними, насколько и заурядна. К двадцати шести годам мне хватило ума это осознать, – Ева развела руками, а потом немного подумала и добавила: – Но вот появись ты с такими словами лет на десять раньше, я бы исписала о тебе весь свой личный дневник.

Евдокия флиртовала. Немного ругала себя за это, но не могла отказаться от такого удовольствия. Было приятно наблюдать, как выражение лица Давида чуть меняется от каждой ее фразы. Приятно было чувствовать, что он испытывает к ней интерес – это невозможно было не заметить. Взгляд глаза в глаза, развернутый к ней торс. И фоновое состояние взаимного эмоционального ощупывания.

«Не заблуждайся, – сказала себе Ева. – Это такой тип мужчин. Он ведет себя аналогично с любой хорошенькой девушкой, которую считает более-менее легкой добычей».

– Значит, двадцать шесть, – почему-то сказал он. Ева дернула плечом:

– Или семнадцать. Кто знает.

– Ты правда отличаешься от девушек из моего окружения. Там никогда не было ни одной, похожей на тебя.

– А какие были?

– Сложно описать их одним словом.

– Опиши фразой, – предложила Ева, и Давид ненадолго задумался.

– «Скука от беззаботности, приправленная пороком».

– Ох, интересно, – правда было интересно. Ева не ожидала такого ответа и, с радостью почувствовав, что разговор затянется, подтянула к груди коленку. – Объясни.

– Моей первой девушкой в пятнадцать лет стала дочь одного французского дипломата, – Давид отстегнул свой ремень безопасности. – На день рождения родители подарили ей коня.

На этом слове Ева чуть не прыснула. Ну, коня. Понимаете? Хохма.

– Да, – согласился Давид. – Но она сказала, что хотела другую масть, и в отместку не разговаривала с отцом еще две недели.

– Мне на 15 лет тетя подарила часы. Тиссот. Водонепроницаемые.

– Часы дарили моей подруге Таше. На восемнадцатилетие. Золотые Ролексы за два с половиной миллиона. Угадай, что с ними стало?

– Хм, – Ева призадумалась. – Она их продала и купила крипты? Я бы так и сделала.

– Через месяц она потеряла их в спа в Карловых Варах и даже не заметила. Вспомнила, когда те прислали по почте к ней домой.

– Оу.

– Но это все так, мелочи. Была у меня знакомая, которая на двадцатипятилетие заказала себе известного певца. Имени называть не буду.

– Ну и что? – не поняла Евдокия. – Я бы тоже заказала. Мне нравится The Limba и Валерий Меладзе. Если однажды стану богатой, оплачу их выступление на своих именинах.

Давид сидел, молча и со слегка приподнятыми бровями смотрел на Еву, ожидая, что она вот-вот все поймет и без пояснений.

– А, – протянула Евдокия. – «Заказала» – значит…

– Да. Значит, заплатила, чтобы с ним переспать. Причем не скрывала это. Какое-то время это было одной из потешных тем всех ее разговоров, – Давид прислонился скулой к подголовнику и снова прямым, тяжелым взглядом посмотрел на Еву, которая сидела, слегка ошарашенная свалившейся на нее информацией. – Таких историй у меня много, и все разной степени паршивости. Есть, конечно, и хорошие девушки, с парочкой мы давно в добрых отношениях. Но в основном я встречаю два лагеря: либо беспринципные и отбитые, либо снобы. Вторых я еще со времен учебы за границей не люблю, а первые… Ну, с ними как минимум весело.

И через пару секунд добавил:

– Было.

И через пару секунд еще, отвернувшись к лобовому стеклу:

– Многое поменялось. Девять лет назад.

И снова в Порше повисла тишина. Наполненная уже не предвкушением флирта, а откровением. Ева подсобралась: она чувствовала, что сейчас узнает нечто важное о своем новом знакомом, но встречных вопросов не задавала. Захочет – сам расскажет. В конце концов, кто она такая, чтобы лезть ему в душу.

– Я похоронил лучшего друга.

Давид положил обе руки на нижнюю дугу руля и медленно провел ладонями вправо-влево, создавая в салоне легкий шорох.

«Как наш разговор занесло в эти степи?», – подумала Ева и негромко спросила:

– Что с ним случилось?

– Скука от беззаботности, приправленная пороком, – Давид глянул на нее и улыбнулся отсутствующей, короткой улыбкой, задача которой сводилась лишь к тому, чтобы немного сгладить углы острого разговора. – Он был героиновым наркоманом.

Для Евы после этих слов будто разверзлась бездна. Впервые за последние пару часов она осознала, что сидит рядом не просто с симпатичным состоятельным парнем, непринужденно поддерживающим беседу, а с человеком. С человеком, в жизни которого не так давно происходили события, наверняка разорвавшие его сердце в лоскуты.

– Ты пытался его спасти? – Ева была уверена, что да. Поэтому и задала вопрос. В ее планах было оказать Давиду короткую психологическую поддержку, сместив фокус трагических воспоминаний с самобичевания на то, что «ты ни в чем не виноват». Но Давид внезапно ответил:

– Я втянул его в это.

На этих словах он столь открыто посмотрел Еве в глаза, что та на секунду заволновалась.

– Мы учились вместе в Англии. Компания местных деток предложила мне попробовать кокс. Я попробовал и предложил Владу. Первые пару раз было весело, потом я свернул это дело – испугался подсесть. А вот друг мой оказался слабеньким, – Давид дотронулся до мочки уха. Евдокия недавно писала рекламные подачи для эксперта по невербальной коммуникации и помнила, что этот жест указывает на нервозность. – Отправляли нас в Лондон вдвоем. Вернулся в Россию я один. Влада же привезли прайвет джетом в гробу.

Ева не совсем понимала, как себя вести. С одной стороны, она была противницей любых зависимостей, с другой – не хотела звучать слишком уж жестко и нравоучительно. Вряд ли это то, что сейчас нужно парню на водительском сидении.

– Тебя это отрезвило? – наконец спросила она.

– О да. Я тогда даже курить бросил. Признался отцу, что употреблял. Съездил в рехаб на два месяца. Потом для порядка еще и крестился. И вот прошло семь лет, как я тотальный зожник.

– Не думаешь, что сорвешься?

– Ну как тебе сказать? – Давид задумчиво приподнял и опустил брови. – Когда Влад умирал, я сидел в коридоре больницы. Ко мне вышла медсестра, сообщила, что все. Потом какая-то темнота, и вот я уже стою на балконе и смотрю на асфальт с пятого этажа. А в голове мысли такие нехорошие.

Еве эти мысли были знакомы. В горле засаднило от воспоминаний.

– Я очень боялся не выбраться из того состояния, но сумел. А когда живешь с виной такого уровня, от одной мысли о наркотиках ловишь либо приступ тошноты, либо паничку.

Какое-то время они сидели в полной тишине, окруженные лишь незаметным жужжанием кондиционера и знойной черноморской темнотой. Ева видела, как над забором, на крыльце, показалась голова дяди Миши. Он вышел, чтобы закрыть на засов ворота, пристально посмотрел на Порше и особенно на его номер, а потом вернулся обратно домой.

– Не думаю, что тебе важно услышать это от малознакомого человека, – в итоге сказала Ева, – но я не считаю тебя виноватым.

– Спустя годы я тоже перестал считать себя таковым, – усмехнулся Давид, и Евдокия в душе возмутилась. А потом удивилась. Ишь какой психологически прокаченный персонаж ей попался. – Но изредка все-таки накрывает.

– Твой друг умер, потому что поддался соблазну. Это был его выбор. Он умер, потому что не знал меры. Ты мог быть на его месте, но тебе хватило ума не допустить эту ошибку. Ты же пытался его вытащить, когда понял, что ситуация выходит из-под контроля?

– Десятки раз.

– Тем более. Не бери ответственность за решения, принятые другим человеком, – заключила Евдокия. А потом вдруг вспомнила: – А ты исповедовался в этом?

– Да, при крещении.

– Батюшка отпустил тебе этот грех. Ты прощен перед Богом. Так что не надо тащить этот крест дальше.

И тут Давид рассмеялся. Его мягкий, расслабленный смех прокатился по салону, заполнив его доверху. Если бы не весь предшествовавший моменту разговор, Евдокия только из-за этого смеха могла бы в него влюбиться. Она то ли хмуро, то ли заинтересованно посмотрела на Давида и махнула головой. Мол: «Что такое?»

Он затих и улыбнулся, обнажив белые, ровные и явно регулярно бывавшие в стоматологическом кабинете зубы. Улыбка была теплой и вроде бы даже благодарной.

– Удивительный ты человек, Евдокия.

– Что, редко тебя кто спрашивает про исповедь? – бросила Ева, чувствуя, как между ними пропадает напряжение: диалог снова становился комфортным.

– Не только из-за этого.

Это точно был конец их совместного вечера. Наступила пора прощаться – интерлюдия не должна была слишком затягиваться, иначе станет невыносимой.

– Я пойду, – сказала Ева и тут же с легким щелчком открыла дверь. Давид не ожидал от нее такой резвости и торопливее обычного возразил:

– Подожди. Давай хоть обнимемся.

С этими словами он вышел из машины, обошел ее и встал перед Евдокией лицом к лицу. Такая близость смущала. Давид еще секунду молча стоял рядом, а потом без лишних слов положил руку ей на талию и притянул к себе. Не по-дружески, не мимолетно, а тихо. Без тени улыбки на лице. Так, словно у этих объятий должно было случиться продолжение. Так, что Евино сердце заколотилось в районе гортани.

От его шеи вкусно пахло незнакомым парфюмом, кожей, кофе и здоровьем. Пахло сильным молодым мужчиной. Запах был настолько околдовывающим, что Ева, сама от себя не такого не ожидая, прикрыла глаза.

Ох.

От макушки до промежности будто пролетела молния: пробежали мурашки, ноги напряглись и сразу стали ненадежно ватными. Ева никогда не испытывала ничего подобного – подумать только! – из-за какого-то запаха.

Такого не было даже с Глебом.

Руки Давида тяжело лежали на ее пояснице, его скула касалась ее виска. Объятия продолжались дольше обычного, из них не хотелось выходить, и это вот-вот должно было стать чем-то непристойным. «Прекрати, – просила себя Ева. – Еще пара секунд, и он тебя поцелует. И потом это уже нельзя будет спустить на тормозах».

Она понимала: ей ничто не мешало забыться. Давид был молодым и свободным. Она была молодой и свободной и – чего уж лукавить – истосковавшейся по напористой мужской ласке. А тут вот она. Даже руку протягивать не придется. Так почему бы не…

«Потому что он из тех мужчин, по которым слишком легко сходить с ума, – призналась себе Ева. – Я уже это проходила. Больше не хочется».

Эта мысль мгновенно ее отрезвила. Ева взяла себя в руки, мягко отстранилась от Давида. Она ожидала увидеть на его лице улыбку, но тот был серьезен, обтянутая футболкой грудь вздымалась чаще обычного.

– Вечер был приятным, – сказала Евдокия и облизала пересохшие губы. Давид не отвечал. Он выглядел так, будто дай ему Ева хоть один намек – и он без раздумий потащит ее в дом прямо на себе. Ева намека не дала.

Она обогнула его и открыла калитку, та приветственно скрипнула.

– Я хочу увидеть тебя снова, – негромко сказал Давид. Ева остановилась и шутливо обронила через плечо:

– Это будет проблематично. Ведь ты не знаешь, где я живу.

С этими словами она зашла в дом и медленно повернула ключ на все четыре оборота. Потом прислонилась лбом к двери и послушала, как хлопает дверца и как автомобиль съезжает с подъездной дорожки. В голове была сумятица, Ева давно не испытывала ничего подобного.

Взяв с тумбочки три головки чеснока, она прошла в кухню, погладила Усика и продолжила готовить плов.

Глава 5. На Толстом мысу

Во вторник Давид не приехал. Весь день Ева убеждала себя, что и не ждала его, но понимала, что это не так. Ей было чуть противно от самой себя за эту дурацкую слабость. Спать она ушла чуть позже обычного и, лежа в кровати, прокручивала их совместно проведенный вечер, анализируя каждое сказанное слово. Все выглядело весьма благопристойно, а финальные объятия – многообещающими. Смущало лишь то, что Давид не взял ее номер.

В среду Ева проснулась и решила, что если сегодня он не даст о себе знать, то она и думать о нем забудет. Мужчины – народ простой: если девушка им симпатична, они костьми лягут, лишь бы встретиться с ней поскорее. При ином раскладе оправдывать его отсутствие «внезапно появившимися делами» – себя не уважать. Но все-таки, укладываясь тем вечером в кровать, Ева чувствовала себя тоскливо.

Он слишком хорошо пах. Так хорошо, будто они подходили друг другу на каком-то невидимом химическом уровне. Но, наверное, это ничего не значит.

Той ночью Ева плохо спала. Преимущественно она занималась тем, что намеренно прогоняла возникающие мысли о рослом коротковолосом парне и взглядах, которые он кидал в ее сторону с водительского сидения. «Не дури, – говорила себе Ева. – Ну да, хорошенький. Ну да, интересно было. Ну и черт с ним. Считай, что боженька отвел. Что у них там, у богатых, на уме?»

Мысленные заслоны сработали. Утром четверга Ева проснулась такой же, как в прошлую субботу: ни к кому не привязанной. Она намеренно подумала о Давиде и с удовлетворением поняла, что мысли о нем теперь отзываются в ней исключительно приятными ощущениями. Будто он явился в Евдокиину жизнь, чтобы напомнить ей: ты – женщина, и ты можешь нравиться. А это осознание всегда поднимает настроение.

Ночь с четверга на пятницу прошла вообще замечательно. Ева спала крепко и без сновидений, а проснулась отдохнувшей и полной сил. Про Давида она больше не думала.

Она сходила на море, съела положенный ей початок кукурузы, пообедала вчера вечером приготовленной говядиной по-кремлевски. Та буквально таяла на языке вместе с нежным морковным пюре. Усик так и терся рядом, пытаясь заполучить хотя бы маленький кусочек мяса, аромат которого расходился по всей кухне.

В районе полудня Ева уселась за компьютер, проверила еженедельник. Сегодня ей нужно было добить заказ ювелирного бренда. Те оплатили ей десять надписей для серебряных браслетов. Оплатили щедро: по тысяче рублей за каждую. Евдокия думала, будут торговаться, но ребята оказались сговорчивыми.

Над этими надписями она ломала голову со вторника: записывала в заметках все новые варианты, потом вычеркивала, трансформировала, переписывала, чертыхалась. Откладывала телефон и возвращалась к нему спустя пару часов, чтобы оценить наработанное свежим взглядом. В итоге заказчику она сдала целых 16 надписей, и тот оказался очень доволен, даже правки вносить не пришлось.

Всю оставшуюся часть дня Ева работала над большим заказом туристической фирмы, которая организовывала пешеходные туры по живописным местам Турции. Их УТП заключалось в том, что путешественникам даже не приходилось носить с собой рюкзаки. Они ночевали в отелях и глэмпингах, а их поклажу от точки до точки перевозил автомобиль. Задача же туристов заключалась исключительно в том, чтобы идти за гидом весь день напролет и глазеть по сторонам на природные красоты.

Задача же Евы заключалась в том, чтобы переписать десять страниц сайта с описаниями туров: их нужно было актуализировать и сделать более выразительными.

К концу дня, заканчивая работу, Ева была уже на низком старте. Ей хотелось собрать вещи и махнуть в Турцию ближайшим рейсом. За любые деньги.

Подобное с ней происходило часто: она настолько проникалась собственными текстами, что потом желала скупить каждый рекламируемый ею товар. Так что в 17:56, закончив работы, Евдокия взяла телефон в руки и открыла Телеграм.

«Не хочешь со мной в Турцию?» – напечатала она Яше. Та тут же ответила, будто ждала похожего предложения уже сто лет:

«Хочу, поехали».

За это Ева ее просто обожала: с Ярославой можно было сорваться в любой момент куда угодно. Таким образом, спонтанно и улюлюкая, они успели несколько раз съездить в Санкт-Петербург и Дагестан, во Вьетнам, Египет и даже однажды в Исландию. Это было самым неожиданным их путешествием, на которое обеим, откровенно говоря, недоставало доходов. Поездка получилась сумасшедшей: всю неделю они разъезжали на попутках и питались привезенной в рюкзаках гречкой да Дошираками. «Зато ты посмотри, какие виды!» – восклицала Яша, пока они, запивая водой дешевые сэндвичи, гуляли по национальному парку Тингведлир.

Евдокия скинула ей ссылку на сайт своих клиентов.

«Вот, можем выбрать любое направление в сентябре. У меня там отпуск».

От одной мысли, что они снова вместе рванут в путешествие, Евдокии стало так радостно, что она начала пританцовывать на стуле. А чтобы даром не терять времени, пока Ярослава просматривает туры, она полезла искать, сколько стоит перелет до Москвы и нужно ли оформлять для Турции визу.

Тут от Яши пришло сообщение:

«А приезжай, выберем вместе?»

«Дай мне полчаса», – воодушевленно напечатала Ева, выключила компьютер и поторопилась за одеждой.

Она натянула серые велосипедки, спортивный топ и льняную рубашку, которую пионерским узлом завязала на талии. Перекинула через плечо вязаную сумочку из рафии – давний подарок тети Кати, собрала волосы в гульку и повязала на нее нежно-желтую ленту. Нацепила солнцезащитные очки, коричневые. Вид получился ну прям до ужаса банальный, а Ева такое не любила. Поэтому она, немного подумав, сняла очки и примерила другие – с розоватыми стеклами. Надела на шею армейский жетон и ожерелье из ракушек. Образ сразу заиграл по-другому; а уж вместе с огромными и чуток несуразными кроссовками, которые ей из Китая добыл Рома, стал совсем отпадным.

Евдокия погладила Усика, убедилась, что у него есть вода и еда, и заказала такси. Доехать можно было и на машине, но они с Яшей, когда встречались у той дома, считали своим долгом распить бутылочку сидра от Абрау Дюрсо. Пускай и не лучшего на свете, но сладковатого и патриотичного.

По вечерним пробкам до Толстого мыса Ева добралась только спустя сорок минут. Таксист высадил ее у шлагбаума, перегородившего въезд на частную территорию уже не нового, но все еще презентабельного жилого комплекса. Родители Яши здорово зарабатывали и владели недвижимостью в нескольких городах России и даже в Хорватии, куда и уезжали почти на все лето, оставив дочь присматривать за квартирой и собаками, коих в семье было две.

Истеричный чихуахуа Веня встретил гостью привычным визгливым лаем и тремором. Когда Ева протянула ему руку, он не больно куснул ее за пальцы, потом обнюхал, снова куснул и, успокоившись, поплелся в свою королевскую лежанку.

– Чего ж он так трясется, – по протоколу озвучила Евдокия.

– Силы в нем много, – по протоколу ответила Яша, все это время удерживавшая в стороне от Евы рвавшегося к ней американского питбуля Лесси. Этот диалог происходил между ними каждый раз, когда Ева приходила в гости. Сами они называли его шпионским шифром.

– Ну, давай, – расшнуровав кроссовки и оставшись на корточках, сказала Евдокия, раскидывая руки в сторону. Яша отпустила ошейник, и Лесси со всей своей пятидесятикилограммовой мощью и слюнями кинулась в Евины объятия. Она облизала ей все руки и шею, а потом прислонилась грудью к ее груди и снизу вверх уставилась грустными голубыми глазами в Евины зеленые глаза.

– Ну ты моя девочка, – проворковала Евдокия. От этого Лессиного взгляда у нее все нутро съеживалось от нежности. Веня наблюдал из-за угла и утробно рычал, недовольный то ли отсутствием должного внимания к своей персоне, то ли излишним вниманием к персоне Лесси.

Закончив с собаками, Ева обняла Яшу и вручила ей упаковку тонко порезанного сервелата.

– Мое уважение, – поклонилась Ярослава и пошла на богато обставленную кухню. Там она распаковала колбасу и выложила дольки на большую тарелку, а потом засунула их в микроволновку на две минуты.

– Ну что, как дела?

– Нет-нет-нет, – возразила Ева, облокотившись на покрытый потрясающе красивой кружевной скатертью стол. – Сначала давай выберем тур. Мы правда едем?

– А как же! – ответила Яша и вынула из звякнувшей микроволновки дымящиеся кусочки колбасных чипсов. В кухне круто запахло копченостями, и у Евы от голода заурчал живот: она ничего не ела последние семь с лишним часов.

Яша открыла сидр, разлила его по двум хрустальным бокалам, предназначенным для белого вина, и они с Евой, расположившись за столом и уткнувшись в Ярославин айпад, начали изучать сайт туристического агентства.

Они занимались этим около часа, и в итоге оплатили тур под вдохновляющим названием «Путь Александра Македонского». Тот стоил дешевле остальных и должен был занять у путешественниц всего пять дней во второй половине сентября.

– А потом давай на олл-инклюзив на недельку? – предложила Яша.