Дело Уоллеса

Он не утверждал ничего прямо. Он нанизывал факты, уже озвученные полицией, на нить собственного «непредвзятого» мнения, делая их более весомыми и живыми. Он стал главным «голосом» обвинения, единственным, кто мог авторитетно и с позиции морального права говорить от имени жертвы.

Дверь камеры захлопнулась с окончательным, металлическим скрежетом, отрезавшим последнюю связь с миром. Звук засова, прогрохотавший снаружи, отозвался в Уильяме Уоллесе глухим ударом под ложечкой. Он не двинулся с места, стоя посреди холодного, каменного мешка, пока шаги конвоира не затихли в коридоре.

Потом, медленно, как автомат, он сделал несколько шагов и опустился на жесткий край нары. Спина его сгорбилась, руки бессильно упали на колени. Он не плакал. Он не рвал на себе рубаху. Он просто сидел, уставившись в цементный пол, покрытый слоем вечной, липкой грязи.

Тень от решетки на высоком оконце ложилась на его лицо, рассекая его на полосы мрака и бледного света от лампы в коридоре. В этих глазах, обычно скрытых за стеклами очков, теперь не было ничего. Ни страха, ни гнева, ни даже отчаяния. Лишь пустота. Глубокая, всепоглощающая пустота человека, которого только что раздавили жернова системы, которую он всегда уважал.

Они выбрали меня, — пронеслось в его сознании холодной, отточенной мыслью, лишенной всякой эмоции. Логика, факты, доказательства... всё это не имело значения. Им нужна была жертва. Удобная, тихая, беззащитная. И я подошел идеально.

Образ Джозефа Торнли встал перед ним — его холодные, оценивающие глаза, его ядовитые намёки, его «забота» о справедливости для сестры.Он победил. Он получил всё, что хотел. Отомстил мне за её любовь, которую так и не смог простить. И прикрылся этим флагом справедливости.

Горькая усмешка исказила его неподвижное лицо. Но мысль ушла глубже, в самую суть кошмара.А ты... кто ты? — обратился он мысленно к призраку, нарисовавшему его смертельный маршрут. — 'Куальтро'. Ты где-то там. Ты слышишь эти крики? Ты видишь, что происходит? Ты знаешь, что меня повесят за твое преступление? Почему ты молчишь? Почему ты позволил им это сделать?

Вопросы повисли в спертом воздухе камеры, не находя ответа. На него не было ответа.

Камера погрузилась в почти полную тьму. Где-то за стеной кто-то монотонно стонал. Уоллес медленно поднял голову. Его взгляд, остекленевший и пустой, устремился в узкое оконце с решеткой.

И в этот момент крошечный лучик света от мощной лампы из коридора пробился сквозь щель между прутьями и упал прямо ему в зрачок. Он был ослепительно ярок в этой тьме. Но не вселял надежды. Он был похож на луч прожектора тюремной вышки, высвечивающий беглеца, на последний проблеск сознания перед тем, как всё поглотит тьма.

В этом луче, отразившемся в его глазах, не было тепла. Лишь холодное, безразличное сияние далекой звезды, наблюдающей за гибелью целого мира.

За кадром, словно доносясь из радиоприемника в караульном помещении, прозвучали эхо его собственных, недавних слов и ледяной голос Джозефа Торнли: «...акт справедливости...» — «...вечный покой...» — «...улики неумолимы...»

Физический арест свершился. Клетка захлопнулась. Но теперь начиналась настоящая битва — битва за его будущее, за его имя, за правду. И он понимал, что в этой битве его голос, тихий и разумный, будет тонуть в оглушительном рёве толпы, уже уверовавшей в эту удобную, страшную «справедливость».

Глава Пятнадцатая Под Следствием

Серый, кислый свет зимнего утра пробивался в камеру через узкое, забранное решеткой оконце под самым потолком. Он не освещал, а лишь подчеркивал мрак, ложась на влажные пятна плесени на стенах и на фигуру человека на жесткой железной койке.

Уильям Уоллес не спал. Он лежал на спине, устремив взгляд в потолок, где паутина колыхалась от сквозняка. Первая ночь в тюрьме Уолтон не принесла ни яростного отрицания, ни слез. Тело отключилось, погрузившись в состояние глубокой прострации, оцепенения, словно пытаясь защитить сознание от окончательного распада.

Его мир сжался до размеров этого каменного мешка. Холод въедался в кости, не спасало тонкое, колючее одеяло. Воздух был спертым, густо замешанным на запахе хлорки, затхлости и чего-то невыразимо чужого, отчаянного. Издалека доносились приглушенные крики, лязг металлических дверей, тяжелые, мерные шаги по коридору. Звуки тюрьмы. Они сливались в монотонный, угрожающий гул, который уже никогда не смолкнет.

Дверь с грохотом отворилась. На пороге — тюремщик с каменным лицом.«Подъем! Завтрак.»

На ржавый табурат поставили металлическую миску с какой-то мутной жижей, отдававшей брюквой, и ломоть черствого хлеба. Уоллес машинально поднялся и взял хлеб. Есть не хотелось. Горло сжимал ком. Но разум, все еще работавший на автомате, подсказывал: надо есть. Надо сохранять силы. Для чего? Ответа не было.

Позже пришли на обыск. Грубые руки ощупали швы его тюремной робы, заглянули в рот, заставили разуться.«Повернись. Наклонись.» — голос был безразличным, привыкшим к унижению.Уоллес повиновался. Он чувствовал себя не человеком, а вещью. Предметом, который перемещают, осматривают и снова запирают. Где-то в глубине души шевелилось жгучее чувство стыда и унижения, но оно тонуло в общей апатии.

Когда дверь снова захлопнулась, он остался один. И вот тогда, в давящей тишине, нарушаемой лишь его собственным дыханием и далекими криками, его разум начал медленно, как заржавевший механизм, прокручивать одни и те же мысли.

Абсурд. Это слово стучало в висках. Полный, совершенный, сюрреалистичный абсурд. Он, Уильям Уоллес, который последние двадцать лет скрупулезно подсчитывал риски и выплаты, который верил в логику и порядок, сидел в тюрьме за убийство, которого не совершал. Все улики были против него, но они были как кривые зеркала — узнаваемые, но уродливо искажающие реальность. Он оказался в кошмаре, где правила логики были отменены.

Джозеф. Образ его шурина возникал перед ним, холодный и неумолимый. Он добился своего. Он всегда считал меня недостойным Джулии. Считал, что я осквернил его идеал. И теперь он отомстил. Не кинжалом в темном переулке, а куда более изощренно. Он натравил на меня систему и наблюдает, как она меня перемалывает. И при этом сохраняет лицо скорбящего праведника. Горькая желчь подкатывала к горлу.

Куальтро. Самая мучительная загадка. Кто ты? — мысленно взывал он к призраку. — Ты где-то там. Ты ходишь по улицам Ливерпуля, пьешь пиво в пабах, читаешь газеты с моим лицом на первой полосе. Ты слышишь, как тебя ищут? Ты смеешься? Или ты боишься? Почему ты выбрал меня? Почему твой план сработал так идеально? Это был вопрос в пустоту, безответный и сводящий с ума.

Ощущение ловушки было физическим, как сдавливающая грудь удавка. Каждая деталь, каждое действие с момента того звонка вели с неумолимой логикой сюда, в эту камеру. План сработал идеально. Как будто кто-то знал все мои привычки, все мои маршруты, все слабости системы. Кто-то, кто меня ненавидел. Или кто-то, для кого я был просто удобной фигурой на шахматной доске.

И тогда, сквозь ледяное оцепенение, прорывалась острая, режущая боль. Джулия. Воспоминание о ней было не картинкой, а ощущением — тепла ее руки, тихого звука фортепиано из гостиной, запаха ее духов. А потом — кровавый хаос на полу их дома. Чувство вины накатывалось волной, горькой и удушающей. Не вины в убийстве. А вины за то, что не защитил. За то, что ушел из дома по надуманному вызову. За то, что был слишком слаб, слишком тих, слишком обычен, чтобы предотвратить это зло или хотя бы понять его.

Он закрыл глаза, но тьма за веками была такой же, как и вокруг. Он был заживо погребен в каменном мешке, и единственным его занятием было бесконечно перебирать в уме обломки своей жизни, которые привели его сюда. Надежда не умерла. Она просто заледенела, как всё в нем, превратившись в крошечную, твердую точку где-то глубоко внутри. Точку, до которой еще нужно было суметь дотянуться.

Комната для свиданий в тюрьме Уолтон была стерильной и бездушной. Запах дезинфекции застревал в ноздрях, не в силах перебить запах страха и отчаяния, въевшийся в стены. Посередине — тяжелый деревянный стол, намертво вбитый в пол. Через решетчатое окно лился бледный зимний свет, падая на пустую столешницу.

Дверь открылась, и в комнату вошел Уильям Уоллес. Он двигался медленно, словно под водой, его движения заторможены прострацией. За ним следовал тюремщик, а затем — молодой человек в отутюженном, но недорогом костюме, с новеньким кожаным портфелем в руке.

«Мистер Уоллес, я — Роланд Хеминг. Ваш защитник», — представился он, голос звучал чуть громче, чем нужно, выдавая нервное напряжение и попытку казаться уверенным.

Они сели друг напротив друга. Хеминг, лет двадцати пяти, с острым, умным лицом и быстрыми глазами, с любопытством разглядывал своего подзащитного. Он видел не монстра с первых полос газет, а сломленного, абсолютно потерянного человека. Уоллес же смотрел на него с осторожной, почти угасшей надеждой — слишком молод, слишком ярко горят глаза. Но это был его единственный щит.

Хеминг щелкнул замком портфеля и выложил на стол толстую папку.«Итак, — начал он, откашлявшись. — Я изучил материалы обвинения. И должен сказать… это впечатляет.»

Он посмотрел прямо на Уоллеса, и в его глазах вспыхнул огонь.«Их дело, мистер Уоллес, — это карточный домик. Высокий, сложный, но построенный на песке. Ни одного прямого доказательства! Ни капли вашей крови на месте преступления, ни пятен крови жертвы на вашей одежде, ни орудия убийства, ни свидетелей, которые видели бы вас вблизи дома в ключевое время. Ни внятного мотива, помимо их собственных фантазий!»

Он начал разбирать «улики» одну за другой, как опытный сапер.

«Алиби с "дырами". Мистер Кремо, продавец, уверен в времени — 18:30. Их «окно» в пятнадцать минут — натяжка, отчаяние! Даже если предположить, что он ошибся, доказать, что вы успели добраться до дома, совершить такое зверское, грязное убийство, убрать следы, переодеться и дойти до трамвая за эти минуты — физически нереально! Мы привлечем экспертов, мы докажем это.»

«Мотив страховки. Сто фунтов? — Хеминг чуть не фыркнул, но сдержался. — За такое чудовищное, рискованное убийство? Это абсурд! Риск быть пойманным — колоссальный, а выгода — мизерная. Любой уличный грабитель на вашем месте потребовал бы больше за простое ограбление. Это не мотив, это — отчаяние обвинения, которое не нашло ничего лучше.»

«"Странное" поведение». Его лицо стало серьезным. «Шок проявляется по-разному, мистер Уоллес. Кто-то кричит, кто-то замирает. Ваш страх, что убийца мог все еще находиться в доме, абсолютно рационален! Осмотр замков — это поиск угрозы, попытка понять, что произошло, а не «зачистка»! Они интерпретируют инстинкт выживания как доказательство вины. Это чудовищно.»

«"Детальные" показания». Тут Хеминг позволил себе легкую улыбку. «Вы — интеллигентный, организованный человек. Страховой агент. Вы привыкли к деталям. Вы запоминали их в тот вечер, потому что пытались докопаться до правды, понять, кто и зачем заманил вас в эту ловушку. Это признак невиновности, а не вины!»

«Гловер». Он с силой ткнул пальцем в папку. «Ее показания — полный нонсенс! Мы привезем план улицы, фотографии. Мы докажем, что она физически не могла видеть вашу парадную дверь из своего окна. Слепая старуха, которая лжет для внимания или по принуждению. Суд это увидит.»

И наконец, Хеминг откинулся на стул, сложив руки.«И главное. Их «многоходовочка». — Он произнес это слово с издевкой. — Согласно версии обвинения, вы: придумали псевдоним «Куальтро», позвонили сами себе в клуб (рискуя быть узнанным), поехали на фантомный адрес, вернулись, зверски убили жену, инсценировали ограбление, но не взяли деньги, и все это — ради страховки в сто фунтов?»

Он посмотрел на Уоллеса с нескрываемым недоверием уже к обвинению.«Это гротеск, мистер Уоллес! Слишком сложно, слишком много рисков, слишком театрально. Настоящий убийца, будь то грабитель или маньяк, действовал бы проще, прямее и жесче. Их версия не выдерживает никакой критики.»

Впервые за долгие дни в глазах Уильяма Уоллеса что-то шевельнулось. Не надежда еще, нет. Но лед оцепенения начал таять. Кто-то не просто слушал его. Кто-то виделабсурд. Кто-то говорил его собственными мыслями, но с силой, уверенностью и знанием закона, которых ему самому так не хватало.

Он медленно кивнул, его голос был тихим, но твердым.«Они не искали никого другого. С самого начала.»

Хеминг энергично кивнул, захлопывая папку.«Именно. Они выбрали удобную версию и подгоняли под нее факты. Наша задача — показать суду, насколько эта версия хрупка. Мы будем атаковать каждую их «улику». Каждую. Это наша стратегия.»

Он встал, его визит подходил к концу.«Держитесь, мистер Уоллес. Предстоит тяжелая борьба. Но поверьте мне, у них нет ничего, кроме догадок и предубеждений. А против этого можно бороться.»

Дверь закрылась за ним, оставив Уоллеса одного. В каменном мешке по-прежнему пахло сыростью и отчаянием. Но теперь в воздухе витало нечто новое — слабый, едва уловимый запах пороха. Пороха начинающейся войны.

Роланд Хеминг вышел на свежий воздух, но тяжесть тюрьмы, казалось, навсегда прилипла к его подошвам. Он не пошел сразу в контору. Он прошелся по сырым, серым улицам Ливерпуля, пытаясь проветрить голову, набитую леденящими душу подробностями и ледяной логикой своего подзащитного.

В своем кабинете, заваленном юридическими фолиантами и папками менее громких дел, он налил себе виски — единственную роскошь, которую мог себе позволить. Потянул глоток, чувствуя, как огонь растекается по жилам, но не в силах прогнать холод, поселившийся внутри.

Он или гениальный актер, или абсолютно невиновный человек, — мысль пронеслась в голове Хеминга. И я, черт возьми, склоняюсь ко второму.

Он закрыл глаза, и перед ним встал образ Уоллеса — не затравленного зверя, каким его рисовали газеты, а человека, пережившего чудовищную травму и попавшего в жернова системы. Его ясность, его аналитический склад ума, его сдержанная ярость — все это кричало о невиновности громче любых слов.

Хеминг встал и подошел к доске, на которой обычно чертил схемы аргументации для суда. Мел заскрипел, выводя заглавные буквы.

ЦЕЛЬ ОБВИНЕНИЯ:Доказать ВИНОВНОСТЬ. Построить повествование о жадном, холодном муже, убившем жену из-за денег.

НАША ЦЕЛЬ: Не оправдать Уоллеса. ОБЕСЦЕНИТЬ дело обвинения. Показать его шаткость, предвзятость, полное отсутствие прямых доказательств. Заставить суд усомниться в каждой их улике.

Он записал столбиком их «улики» и напротив каждой начал выводить контраргументы, которые озвучил Уоллес и которые теперь предстояло доказать.

Алиби с «дырой». → Найти пассажиров трамвая. Уточнить время у Кремо. Нанять эксперта-транспортника, чтобы доказать невозможность успеть.

Мотив – деньги. → Подчеркнуть ничтожность суммы для такого риска. Вытащить на свет финансовые трудности других членов клуба, того же Пэрри. Показать, что долги – не мотив для убийства.

«Странное» поведение.→ Психиатр. Срочно найти авторитетного психиатра.

Гловер. → Топографическая экспертиза. Выставить ее лгуньей.

«Куальтро». → Найти корни. Кто мог знать график? Кто мог позвонить? Это наше главное направление.

Он отступил на шаг, глядя на доску. Картина вырисовывалась ясная, но невероятно сложная. Каждый пункт требовал времени, денег и удачи, которых у них катастрофически не хватало. Обвинение опиралось на всю мощь полицейской машины и общественное мнение. У них был лишь он, молодой идеалистичный адвокат, да его убежденность в невиновности клиента.

Они не искали никого другого, — эхом прозвучали слова Уоллеса.

И тут до Хеминга дошла вся глубина трагедии. Дело было не в том, чтобы найти настоящего убийцу. Дело было в том, чтобы доказать, что обвинение даже не пыталось его искать. Они выбрали самого удобного подозреваемого и слепо шли по этому пути, подгоняя все под свою версию.

Его взгляд упал на газету, лежавшую на столе. На первой полосе — лицо Джозефа Торнли, вещающего о «справедливости». Хеминг сжал кулаки. Этот человек был ключом. Его ядовитые намеки, его давление… Он что-то знал. Или кого-то покрывал.

Задача усложнялась в几何ческой прогрессии. Им предстояло не просто защищать Уоллеса. Им предстояло атаковать непотопляемый, на первый взгляд, корабль обвинения, а заодно искать призрачного «Куальтро» и вскрывать истинные мотивы брата жертвы. И все это — под оглушительный гул общественности, уже осудившей его клиента.

Роланд Хеминг допил виски и решительно стер ладонью всю доску, кроме заголовка «ОБЕСЦЕНИТЬ».

Он садился за стол и начинал составлять письма — экспертам, в телеграфные конторы, списки свидетелей для повторного опроса. Это была миссия почти самоубийственная. Но глядя на внутренним взором в глаза Уильяма Уоллеса, полные не боли, а ясного, холодного понимания несправедливости, он понимал, что отступать нельзя.

«Мистер Уоллес, — начал Хеминг, откладывая папку обвинения в сторону. — Забудем на время, что они говорят. Расскажите мне вашу историю. С самого начала. Не как обвиняемый, а как... аналитик. Что произошло?»

И Уоллес заговорил. Его голос, тихий в первые минуты, набирал силу не от эмоций, а от холодной, кристальной ясности понимания происходящего. В его глазах не было и тени сомнения или желания сдаться. Была лишь сдержанная ярость на несправедливость и горечь от осознания того, как искусно его подставили.

«Ловушка «Куальтро», — произнес он, и эти слова прозвучали как приговор настоящему убийце. — Это не я звонил. Это не мог быть я. Кто-то знал мой график в клубе досконально. Кто-то из членов клуба... или тот, кому кто-то из них проболтался. Этот звонок был первым шагом. Он был началом идеальной ловушки, в которую я попал. Настоящий убийца использовал меня. Мое алиби было нужно ему, чтобы отвести от себя подозрения и направить их на меня. Я был подставной фигурой с самого начала.»

Хеминг быстро записывал, его перо скользило по бумаге.

«Настоящий преступник, — продолжал Уоллес, и его взгляд стал острым, — он знал дом. Знает ли он, знал, где бить, чтобы убить быстро и жестоко. Он знал расположение комнат, возможно, знал о замках. И он точно знал, что Джулия будет одна. У него был ключ... или он вошел с ее ведома? Может, он представился кем-то, кого она ждала? Он хотел, чтобы ее нашел именно я. Чтобы шок и подозрение пали на меня.»

Он замолчал на мгновение, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а леденящая душу уверенность.«Торнли. Джозеф. Он ненавидел меня с самого начала, с того дня, как я женился на Джулии. Он считал меня недостойным, мелким, неспособным дать ей ту жизнь, которую, как он считал, она заслуживала. Он пользуется этим. Он вбрасывает улики, давит на следствие, манипулирует общественным мнением. Он пользуется смертью сестры, чтобы добить меня. И я уверен... он знает больше, чем говорит. Возможно, он знает кто-то, кто мог это сделать. Или у него свои причины желать мне зла.»

И наконец, он перешел к главному, к тому, что видел несостоятельным с первой минуты.«Где доказательства? Где кровь на моей одежде, мистер Хеминг? Вы видели то место... это была бойня. Как я мог совершить это и не запачкаться? Где орудие? Где украденные вещи, если это ограбление? Если это я — куда я все дел за те считанные минуты, что у меня были, согласно их же версии? Это физически невозможно! Их дело построено на песке. Они не ищут правду. Они подгоняют факты под удобную им версию.»

Он не кричал. Он анализировал. Он был словно страховой агент, вычисляющий вероятность мошенничества, только на кону была его собственная жизнь.

Хеминг закончил писать и поднял на него взгляд. В глазах молодого адвоката горел тот же огонь.«Хорошо. Это наша линия защиты. Атаковать каждую их "улику" и представить суду альтернативную версию — версию о подставе. Теперь моя работа — найти доказательства, которые подкрепят ваши слова.»

Задачи Защиты, которые наметил Хеминг:

Алиби: Найти свидетелей, которые подтвердят время точнее. Перепроверить показания Кремо, найти пассажиров того самого трамвая №5, которые могли видеть Уоллеса в 18:10 на остановке или в вагоне. Найти того самого человека в «кепке-восьмиклинке» или женщину в «синей шали».

Гловер: Нанять независимого топографа или архитектора, чтобы составить точный план улицы и доказать, что миссис Гловер физически не могла видеть парадную дверь дома Уоллесов из своего окна. Выставить ее лгуньей или невменяемой.

Поведение: Найти эксперта-психиатра с безупречной репутацией, который подтвердит суду, что реакция на шок у людей бывает разной. Что «холодность» и «рациональные действия» — это такая же форма шока, как и истерика, особенно для людей аналитического склада ума.

«Куальтро»: Начать свой независимый поиск. Навести справки в телеграфных конторах (была ли такая фамилия среди клиентов?). Опросить членов клуба еще раз, но с другим фокусом: не «что вы видели в тот вечер», а «кто мог знать график Уоллеса?», «не было ли навязчивых звонков в клуб с вопросами о нем до этого вечера?», «не заметили ли вы подозрительного интереса к Уоллесу со стороны новых или случайных людей?».

Сложности были очевидны: Нехватка времени и денег. Клуб закрылся в оборону, его члены не хотели говорить. Давление общественности, уже уверовавшей в вину Уоллеса, могло повлиять на свидетелей и даже на суд. Но Хеминг, воодушевленный ясностью и силой духа своего подзащитного, был полон решимости.

Свистение пера Роланда Хеминга сменилось тишиной. Он аккуратно сложил исписанные листы в портфель, щелкнул замком. Встреча подходила к концу. Он посмотрел на Уильяма Уоллеса, все так же сидевшего напротив с непроницаемым, почти каменным лицом, из которого лишь глаза источали ледяную, сконцентрированную ярость.

Он или гениальный, хладнокровный актер, или... абсолютно невиновен, — пронеслось в голове у Хеминга. — Их дело шатко, как дом на песке. Но песок этот — общественное мнение, и оно жаждет не правды, а виселицы. А этот Джозеф Торнли... он как тень за всем этим стоит. Грозная, влиятельная сила. Битва предстоит адская. Он почувствовал знакомый прилив азарта — азарта охотника, идущего против стаи, — но его тут же придавила тяжелая гиря ответственности. На кону была человеческая жизнь.

Уоллес не провожал его взглядом. Он повернулся к окну, к полоске серого неба в решетке. Его мысли текли с той же методичностью, с какой он когда-то рассчитывал страховые риски.Хеминг умный. Видит абсурд. Но хватит ли у него смелости? Смелости пойти против всей системы, против газетного гула, против ядовитой уверенности Джозефа? Поймет ли суд, обычные люди, механизм этой ловушки? Или они увидят лишь удобную картинку, которую им подсунули? Впервые за все дни заточения в глубине души, под толщей льда, шевельнулся слабый, робкий проблеск надежды. Но его тут же затмил глубинный, животный страх: машину правосудия, однажды запущенную, уже не остановить.

Хеминг встал, кивнул на прощание. Тюремщик отворил дверь. Металлический скрежет наполнил камеру.«Держитесь, мистер Уоллес. Я сделаю всё, что в моих силах.»

Дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, оставив Уоллеса в привычной, давящей тишине. Он был снова один. Его рука медленно потянулась в карман тюремной робы и вынула смятый листок бумаги — тот самый, на котором он в порыве отчаяния и ясности набросал схему своего дома и роковой маршрут. Стрелки, пометки: «Куальтро -> Звонок -> Ловушка -> Я?».

Он смотрел на этот чертеж своей гибели, на эту попытку логики победить безумие. Его пальцы сжали бумагу. Сначала слабо, потом все сильнее, пока суставы не побелели. Он медленно, с каким-то странным, почти ритуальным спокойствием, скомкал листок в тугой, твердый шар.

Начиналась долгая, изматывающая игра на выживание. Игра, где фигурами были слухи, улики и предрассудки, а ставкой — его жизнь.

За окном тюрьмы, в прорези решетки, закатное небо полыхало багровым, алым, предвещая не добрую погоду, а грядущую бурю.