Серый

NANIKONI

Серый

Вступление

Круг Иттена - основа, с которой начинает художник.

Двенадцать цветов, расположенных в идеальном круге. В нем нет развилок, переплетений - лишь оттенки, каждый на своем месте.

Самое завораживающее в рисовании - процесс смешивания цветов. Почти таинство: ты знаешь правила, но все равно с предвкушением ждешь результата.

Но чем чаще ты пробуешь, чем глубже погружаешься в ремесло, тем меньше тебя интересует сам процесс. Ты уже знаешь, что красный с желтым дают оранжевый, а синий и зеленый - цвет морской волны. Эти сочетания неизменны. Ты больше не смешиваешь из любопытства - ты делаешь нужный цвет.

Но у этого круга есть свои законы. Противоположные цвета, их еще называют комплиментарными. При сочетании дают один и тот же результат - серый.

А кому нравится серый? Большинству нужна яркость: живые, насыщенные оттенки. Именно поэтому такие сочетания обходят стороной. Это правило, которое обычно не нарушают.

И все же, в одной тихой картинной галерее, появляется серый холст.

Уродливый, неказистый, такой неправильный на фоне остальных красочных работ.

Но был в нем свой смысл, скрытый от глаз обывателей. Стихия, подвластная лишь тем, кто присутствовал при его создании.

И у этой картины было два постоянных посетителя.

Глава I : Смешение

Ее тело было ватным, почти неосязаемым.

Казалось, она растворяется в вязкой гуще, без возможности пошевелиться и всплыть на поверхность. Голова отзывалась тихим гулом, а попытки собрать хаос перед глазами не увенчались успехом.

Из оцепенения ее вывел сильный толчок. Яркий калейдоскоп цветных узоров резко сложился в цельную картину.

Он вошел.

Как входит цвет в цвет. Без предупреждения, без перехода, без попытки сохранить исходную чистоту. Пространство внутри нее заполнилось целиком - твердо, глубоко, не давая возможности отступить.

Стон, сорвавшийся с губ, стал первым подтверждением, что пути назад уже нет. Это был звук, которого не должно существовать в ее жизни и который никто не должен был услышать.

Он навис сверху. Его глаза скользили по ее телу, словно анализировали каждое едва заметное движение тела. В его взгляде застыл вопрос: «Могу ли я продолжить?»

И она не думала. Тело отозвалось раньше, чем сознание успело вмешаться. Тонкая струна напряжения резко оборвалась, освобождая место для новой, необузданной энергии.

Стоило ей двинуться, как все остальное перестало существовать. Сузилось до точки, в которой уже не было ясно: где заканчивается он и начинается она. Каждое касание создавало электрический поток, заставляя тела искать друг друга. Ближе, глубже, сильнее. Действие без насыщения, без остановок.

Изголовье кровати билось о стену, словно посреди комнаты поставили метроном, который с каждой минутой менял свой темп. Основание шаталось, матрас проседал под натиском их объединенного веса, втягивая два тела в образовавшуюся вмятину. Они тонули в этом провале, но не пытались выбраться.

Их стон слился в единый звук - чужеродный, хриплый, рвущийся из самой глубины. Скрип, дыхание у основания уха, шлепки тела об тело. Это была симфония. Запретная. Разрушительная.

Оглушающая тишина в комнате не давила. Не имели значения ни свет, скользящий вдоль приоткрытой двери, ни шум, доносящийся из другой комнаты, ни тиканье часов. В созданном ими же вакууме существовали лишь две переменные: Он и Она. Без лиц, без имен. Лишь водоворот из двух чистых, комплементарных оттенков.

Конец был похож на цунами. Необъятную волну, которая неизбежно затопит все, к чему прикоснется. И когда она накрыла их, когда тело отозвалось заключительным импульсом, это оказалось не плавное угасание и не сладкое послевкусие. Это был обрыв. Они сорвались с него, падая куда-то вниз.

Они рухнули на кровать пластом. Двумя фигурами, размазанными по поверхности, без четкой границы и формы. Тишину нарушало только тяжелое дыхание - оно напоминало, что они еще здесь.

Прижатые друг к другу липкой влажной кожей, они слушали, как их сердца бьются вразнобой и пытались найти общий ритм, который уже не мог существовать.

Глава II : Он

Контроль

Сорок одна минута, сорок шесть секунд - время, которое занимает дорога от дома до офиса. Я приезжаю в восемь. Всегда. Без опозданий, без слов “проспал” или “пробка”. Длинный коридор: двадцать шесть шагов. Лестница: тридцать две ступени. Мои шаги отчетливо слышны. Они эхом разносятся по пустому офису, еще не наполненному голосами и суетой. Я снимаю серый пиджак и вешаю его на крючок у окна.

Декабрь. Небо затянуто плотными облаками, отчего город под ним кажется плоским и тусклым. Приоткрываю окно, вдыхаю свежий, леденящий воздух улиц. Ветер обдувает черные пряди волос, оставляя мысли чистыми и готовыми к работе. Сажусь в кресло, поправляю кружку так, чтобы ручка смотрела прямо.

Среда. Проект почти закончен. До сдачи еще пара дней, поэтому я успеваю уложиться в срок. Эта мысль дает короткое облегчение.

Пальцы отбивают ритм по клавиатуре, рядом тикают старые коричневые часы. Их ход совпадает с темпом нажатий. Успокаивает.

Обычный день.

Я тянусь, чувствуя, как затекли плечи, а глаза от напряжения невольно начинают заплывать. Провожу рукой по лицу, почти машинально, будто можно стереть с себя накопленную усталость. Под пальцами заросшая щетина. Надо будет побриться на выходных.

За дверью слышны шаги. Кроксы. Эти звуки невозможно перепутать.

- Пошли. Сегодня куриные котлеты с гречкой, - говорю заранее, не оборачиваясь.

- С чего ты взял, что я зову тебя на обед? Тебя начальник вызывает. Срочно, - тот явно не ожидал, что его намерения считают так быстро, поэтому попытался подшутить.

Он стоит в дверях, скрестив руки. Миловидный парень, лет на двадцать моложе меня. Белые кроксы, разноцветные фигурки на них. Так и не понял, кто на них изображен. Он без умолку рассказывает про свои любимые киновселенные каждый день. Иногда хочется поставить его на беззвучный.

Он улыбается, ожидая реакции на его шутку.

Тяжело вздыхаю. Отодвигаю стул и направляюсь в сторону выхода, не обращая внимания на его едва грустное лицо. Шутку не оценили. Может хоть сегодня даст поесть спокойно.

В столовой он уже забыл обиду и увлеченно обсуждает новую серию сериала про супергероев. Я почти не слушаю. Мой взгляд цепляется за то, как мошка, перебирая крыльями, бьется о стенки стакана с чаем. Она не понимает, где выход.

После обеда опять офис.

Часы отстучали восемь раз. Рабочий день окончен. Солнце уже давно скрылось за горизонт, оставляя шумный город томиться в искусственном свете. Машина мчит по знакомым улицам. Мигание светофора и нога автоматически ложится на тормоз.

Красный.

Цвет опасности. Цвет крови. Цвет ссадины на колене, когда я впервые подрался с соседским мальчиком, не поделив с ним машинку.

Зеленый.

Цвет травы. Цвет стен в подъезде родного дома. Цвет ящерицы, которую когда-то поймал и прятал в банке, пока отец не нашел ее.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь.

- Молодость, - говорю вслух.

Слово застревает где-то на кончике языка, добираясь по закоулкам сознания до самого центра. Улыбка медленно сползает, оставляя после себя отпечаток чего-то незримого, давно позабытого.

.

Инициализация

Кажется, все началось двадцать лет назад.

Воздух в аудитории был легким, теплым, по-особенному весенним. Время, когда уже ощущается приближение летних каникул, но еще нет бессонных ночей и нервной работы над курсовой.

И я спал. Подложив руки под голову, почти сопя под убаюкивающий голос преподавателя по не-особенно важному предмету. Мои черные волосы еще не были острижены по принципу “главное, чтобы не мешались”, а небрежно рассыпались по лицу, закрывая половину чистого, юношеского профиля.

- Александр. В чем разница между принципом и моралью? - преподаватель устало посмотрел на спящего студента за последней партой, прекрасно понимая, что тот его не слушал.

Кто-то дернул меня за плечо, вырывая из яркого сна, который, к сожалению, исчез в тот же миг, как я открыл глаза. Сосед сидел рядом и показывал взглядом, что смотреть сейчас нужно не на него, а на человека у доски.

Одним неловким движением я стер с лица остатки сна и с самым серьезным видом ответил на вопрос, которого не знал, но который слишком часто мелькал на парах по философии:

- Жить надо так, чтобы потом не жалеть об упущенном прошлом. Короче, в кайф.

Фраза в конце вывела преподавателя из себя. Со скандалом он выгнал меня за дверь вместе со всеми вещами, добавив, что зачет по его предмету я не получу.

На душе радостно, сегодня приду домой пораньше. Я почти чувствую запах любимых пирожков с капустой, которые мама обещала испечь утром.

Отличный день.

Я тащился в сторону подъезда, волоча за собой сумку, в которой кроме тетрадки с вырванными листами, пары жвачек и сигарет ничего не было.

Войдя в квартиру, я сразу почувствовал напряжение. Лишняя пара обуви у двери означала лишь одно - отец вернулся из командировки. С усилием надавил пальцами за край ботинка, снял его и медленно поставил рядом. Мялся у входа, не желая проходить дальше. Урчание в животе заставило сделать шаг. Кухня встретила меня тяжелым, холодным взглядом. Он сидел спокойно, почти неподвижно. Спина ровная, офицерский китель с тремя звездами на погонах.

- Почему так рано? Совсем не учишься? Садись.

Последнее было не предложением. Приказом. И я сел.

Мама суетилась вокруг него, стараясь угодить. Он был недоволен. Не та ложка. Суп без лука. Хлеба нет на столе. И это его движение - поворот кружки, чтобы та стояла ровно.

В животе закрутило, я напрягся, чтобы подавить кислоту, поднимающуюся к горлу. С силой оторвал кусок хлеба так, что его крошки разлетелись по всему столу. Отец взглянул на меня. Нервно я начал стряхивать их к себе в руку, мама тут же подлетела с тряпкой. В груди что-то металось и давило, но я просто продолжал смотреть.

После обеда я выскочил из квартиры как ошпаренный. Три этажа, звонок, и я уже в доме у своего лучшего друга детства - Сергея.

Он стоял в дверях с влажной головой, в старых голубых шортах и котом наперевес, чтобы тот не выскочил за открытую дверь. Сергей посмотрел на меня с сочувствием еще до того, как я вошел. За окнами стояла отполированная фиолетовая “девятка”. Весь двор знал, чья она.

- Проходи, может чаю? Гляжу, встреча не удалась.

Он поправил свои очки. Не потому что сползли, скорее по привычке. Я оглядел кухню. Взгляд зацепился за диплом, висящий над столом: юридический факультет.

- Как работа? - спросил я, стараясь перевести тему.

- Да… Отлично. Платят достаточно, - взгляд был усталый, но голос старался держать бодрым.

С первого взгляда он казался идеальным. Иногда это даже раздражало, особенно когда его приводили в пример. Никто ведь не знал, как на праздниках, перебрав с алкоголем, он швырял из окна все, что находил в холодильнике. После этого случая соседи начали отпугивать местных собак, чтобы не разносили мусор по двору. Я едва заметно улыбнулся, но сразу отвел взгляд.

Он заметил.

Дни шли своим чередом.

Каникулы. Звонок раздался утром, на другом конце провода радостно трещал голос Серёги :

- Родители позвали к себе на все лето. Поехали со мной? Все будут тебе очень рады.

Я отодвинул трубку чуть дальше от уха, чтобы его восторженный голос не оглушил меня. После последней фразы внутри отозвалось приятной вибрацией. Мы перекинулись парой слов и я с энтузиазмом положил телефон на место. Переминаясь с ноги на ногу я вошел в отцовский кабинет.

- Нет, - прозвучало ровно, без интонации.

Он сидел в кресле, читая газету. Отказ эхом повис в воздухе.

- Каникулы - для подготовки. Или тебе напомнить, как я договаривался за тебя с учителем философии?

Внутри поднималась жгучая волна. Я унял дрожь в руках и стиснул кулаки.

- Я поеду, - фраза получилась твердой, режущей.

Впервые я возразил отцу не с вызовом, а с четким, железным убеждением. На кухне затихла мама.

Через неделю сумки были собраны. Первое, что я услышал у них на даче, был шум - живой, суетливый. На кухне звенела посуда, пахло выпечкой и чистым бельем. На улице Сергей с отцом рубили дрова для камина и обсуждали покупку нового спиннинга для рыбалки. Я сидел на крыльце, прислонившись спиной к древесине, и вслушивался. Не в звуки - в ощущения. В тишину внутри, которая сейчас казалась не пустой и холодной, а спокойной, как тихое море.

Вечером за столом мать разливала чай по кружкам, а отец помогал расставлять посуду. Они выглядели спокойными и счастливыми. Взял кружку и посмотрел, как переливается свет в чае. Сделал горячий, жгучий глоток. Тепло медленно разливалось по телу.

В тот день я заснул почти сразу.

Нас разбудили рано, когда на улице еще было темно. Отец Сергея пошел заводить машину, мы толкали друг друга в плечо, пытаясь проснуться. Глаза предательски не хотели открываться, сон догонял сознание. В какой-то момент раздался удар где-то посередине. Отцовский сапог прилетел из темноты дверного проема. Мы вскочили сразу.

Дорога до речки была тихой. Рассвет поднимался, окрашивая небо яркими цветами. Деревья и поля проходили мимо. Одни за другим.

Нас встретил рой комаров, от которых мы отмахивались старой газетой. Получалось плохо. Его отец сидел спокойно, наблюдая, как поплавок качался на поверхности воды.

В какой-то момент леска начала мотаться из стороны в сторону.

- Клюет! - закричал я. Птицы, сидящие на дереве, взлетели вверх.

Мы взялись за удочку втроем. Рыба поддавалась тяжело, с напором, леска уходила под воду. Я взял сачок с берега и полез в воду. Холодная. Одежда быстро намокла до пояса, прилипая вплотную к коже. Рука опустилась ниже, нащупывая песчаное дно. Резким движением тряпичная сетка взмыла вверх. В пальцах потяжелело, деревянное основание трещало. Серега подскочил рядом, подхватил рыбу снизу. Карп встрепенулся в руках, выскальзывая наружу, мы взяли его почти одновременно.

Смех вырвался сам. Теплый, громкий, живой. Держали рыбу в руках и улыбались, будто выиграли в лотерее.

Раздался щелчок.

Отец Сергея держал фотоаппарат в руках, который вовремя достал из кармана. Вспышка угасла, оставляя изображение на пленке. Дыхание рваное, хриплое, в груди бешено бьется сердце. Я посмотрел на друга. Единственное о чем думал - как я рад, что в детстве, мы не поделили машинку.

Это лето отпечаталось в памяти сильнее остальных.

Я вернулся с сумками, набитыми банками с вареньем, домашними закрутками и бутылкой самогона - подарок отцу. Мне ее дали, когда я рассказал про нашу ссору. Он встретил меня в прихожей, сняв ремень со шкафа. Не для меня. Отец прошел мимо, бросив через плечо:

- Раз такой взрослый, оплачивай учебу сам.

Через два дня он уехал в командировку.

Мама позже сказала, что переживать не стоит, учебу он оплатил. Эти слова должны были успокоить, но внутри все равно нарастало беспокойство.

Не помню сколько прошло дней. Или недель.

Помню вечер. Я вернулся с прогулки поздно. Мамы еще не было дома, обычно она возвращалась раньше. Сидел на кухне, слушал тиканье настенных часов. Дверь тихо отворилась и послышалось нервное шуршание у порога.

Она аккуратно зашла на кухню. Вид потрепанный и уставший. От нее непривычно пахло хлоркой, а руки были сухими и покрасневшими. Увидев меня, ее лицо расслабилось, а уголки губ приподнялись. Смотрела, будто извиняясь за что-то. Краем глаза заметил конверт с деньгами. Она быстро убрала его в ящик. Пара суетливых движений и на столе появились свежие бутерброды с колбасой и кружка чая. Я застыл. Сидел неподвижно, заставляя себя сделать хоть что-то. Взгляд зацепился за кружку. Я потянулся и одним движением поправил ее, чтобы ручка стояла прямо.

***

Сентябрь выдался на удивление теплым.

На улице весело стрекотали птицы, утреннее небо было светлым и чистым. Сосед шел в магазин у дома за спасительным пивом. Я посмотрел ему вслед с легкой ноткой зависти.

Осень наступила, не давая опомниться. Казалось, что каникул и не было вовсе. Голова предательски звенела, напоминала о том, что стоило лечь пораньше, а не зависать с друзьями во дворе до полуночи. Так я и дошел до ворот. Последний год. Свобода. Воодушевление наполнило мои легкие, и я с радостью переступил порог университета.

Девушка. Новенькая.

Волосы черные, как смоль, заплетены в аккуратную косу. Она сидела за столом и читала. Казалось, совсем не обращала внимания на растрепанного парня, только что вошедшего в аудиторию. Наверное, этим и зацепила мой взор. Тем, что не смотрела.

- Привет! Не видел тебя раньше, недавно перевелась?

Мне хотелось оторвать ее от учебника. Но не получилось. Она не отреагировала, не взглянула. Отрешенно, почти с явным недовольством, бросила что-то вроде “ага” и снова спряталась в своем убежище.

Я остановился у ее парты. В любой другой день я бы просто ушел. Пропустил этот неловкий момент, как сделала она. Но не сегодня. В день, когда начался отсчет до моего освобождения из домашних оков, я не мог сдаться. И подсел рядом.

Карие глаза поднялись и сфокусировались на одной точке. На мне. Она смотрела не оценивая и не изучая, скорее задавая вопрос. Мне захотелось, чтобы она обратила на меня больше внимания.

Так я начал подсаживаться к ней на каждом занятии.

Октябрь. Она сидит, надув губы, слушает скучную лекцию по физике. Кажется, ей нравится. Активно записывает что-то себе в тетрадь. Опять не смотрит на меня. Я взял ручку, нарисовал небольшой цветочек на полях. Она резко отдернула лист. Посмотрела на меня, будто я совершил преступление.

- Сдурел?

Преподаватель закашлял, оповещая о том, что нужно придерживаться тишины. Она быстро вернулась к уроку, выставила руку вдоль тетради, чтобы я не смог отвлечь ее снова. Я невольно улыбнулся.

После пар пошел за ней следом.

- Не ходи за мной, - сказала она не оборачиваясь.

Она шла уверенным шагом, но голос выдавал ее небольшой интерес.

- Я помогу, - выхватил сумку из ее рук. Она посмотрела мне в глаза, но не возразила.

Мы прошли два квартала. Незнакомый новый район. Обычно квартиры здесь выделяли за какие-то выдающиеся заслуги. Остановились у небольшого кирпичного сооружения, больше похожего на деревенский туалет. До подъездов еще далеко.

- Сумку, - она вытянула руку.

Я отдал. Она наклонилась, села на корточки. Наверное, развязались шнурки. Опустил взгляд.

Котенок. Рыжий.

Она кормит небольшой порцией влажного корма, который достала из сумки. Я впервые увидел, как уголки ее губ приподнялись. Справа на щеке образовалась небольшая ямочка.

- Мама запрещает забрать. У нас с этим… Строго, - ее улыбка спала, она вздохнула.

В ее взгляде было что-то знакомое. Я внезапно вспомнил отца.

- А мама… - начал задавать вопрос , но она опередила его.

- Кандидат наук. Я тоже стану, - сказала так, словно за нее уже все решили, - Поэтому не мешай.

Она поднялась и ушла не попрощавшись. Я смотрел вслед. В груди металось, сжал кулаки сильнее. На следующее утро я купил пачку корма перед университетом. Мы ходили кормить котенка еще несколько недель, пока он не исчез. Хотелось верить, что кто-то забрал его домой.

Ноябрь. Под ногами слякоть и грязь. Я шел, придерживая ворот пальто. Старался балансировать, чтобы капли дождя, который пошел в самый неподходящий момент, не расплескались на небольшой букет ромашек, купленный по дороге. Залетел в аудиторию, мотая головой. Волосы влажные, вода стекает по шее.

За окном было серо, почти темно. Первым, что я увидел за дверью - ее черная макушка. Потом она расправилась, подняла плечи, нахмурилась и начала стряхивать с себя лишнюю влагу. Тоже не ожидала дождя.

Она подошла к парте, и ее напряженное лицо на мгновение стало мягче. Ромашки.

- Опять? Я же говорила, мне не до этого.

В голосе звучало отторжение, но букет она приняла. Мы сидим вместе уже два месяца. Друзья злились, что вместо задних парт и разговоров с ними, я упорно продолжал добиваться внимания тихони.

В тот день меня позвали на вечеринку за городом. Компания небольшая, знакомая. Понимал, что шансов мало, но все равно решил пригласить.

- Хорошо.

Я сначала даже подумал, что она не расслышала. Переспросил, получил тот же ответ. Мне захотелось отпраздновать эту маленькую победу.

- Мама придет с конференции в девять. Нужно быть дома, - уточнила она.

Мои плечи резко опустились. Воодушевление ушло, но я все равно с предвкушением ждал встречи.

Вечер.

Я встретил ее у дверей, немного путаясь в ногах от выпитого алкоголя. Ее тонкие щиколотки переступили порог и замерли у прихожей. Она ждала, когда я помогу снять пальто. Я помог.

Мы прошли в комнату раздельно. Сели рядом на стулья у кухонного стола. Ее спина была слишком ровной и напряженной.

После первого бокала атмосфера изменилась. Ее взгляд, холодный и отчужденный, постепенно наполнялся блеском и игривостью. Как пузырыки от шампанского, которое она пила. Я впервые услышал ее смех. Не усмешку, не ворчание, а живую, бурную реакцию на мою историю про потоп в кабинете химии. Хотя она была не такой уж смешной. Сергей похлопал меня по плечу и сказал: «Наконец у тебя появилась хорошая девушка». Я едва заметно смутился, потому что мы еще не были в отношениях.

Потом все разошлись по комнатам, оставляя нас наедине. Мы сидели на кухне, обсуждали школьные истории. В бокалах давно опустели, а часы отстучали девять раз. Думаю завтра ей сильно достанется от мамы.

- Ну и вот, стою я полностью грязная на улице, и тут идет мама. Она чуть ли сумки не выронила от шока, - рассказывала она, размахивая руками.

Я рассмеялся, наверное громче, чем стоило. Она посмотрела на меня. Мы замолчали и что-то неуловимо теплое, плотное, закружилось между нами. Я подумал: вот он, тот самый момент. В голове что-то щелкнуло, как перед прыжком.

Наклонился, и наши губы соприкоснулись: медленно, аккуратно. Мы не целовались, изучали. Пытались понять, каково это и что из этого выйдет. Неуклюже, неряшливо, ровно так, как бывает в первый раз.

Я отстранился, чтобы увидеть ее лицо. Понять понравилось или нет. Она смотрела в ответ: смущенная, но все еще собранная. Тогда я поцеловал ее снова, на этот раз увереннее. Моя рука, ведомая сама по себе от выпитого алкоголя, схватила ее за талию и притянула ближе. Она всхлипнула от неожиданности, но не отстранилась. Я начал расстегивать пуговицы на ее белой блузке. Пальцы дрожат, будто выбираю, какой провод обрезать : синий или красный. Стянуть с нее юбку получается не с первого раза. А когда это удалось, тут же возникла новая мысль: лишь бы сделать всё правильно.

И я прислушиваюсь: к звукам, к дыханию, к жару ее кожи.

Я вошел.

Осторожно, как хирург, делающий первый надрез перед сложной операцией. Она прогнулась в пояснице и взвыла, прикрывая рот рукой, чтобы никто не услышал. Тело обдало теплом, но я сразу вернул себе контроль, чтобы все не закончилось слишком быстро. Она сжалась так, что казалось, внутри не осталось пространства. С каждым движением все внутри сжималось, пульсировало. Главное - вовремя остановиться.

Остановиться не получилось.

Это было похоже на удар. На волну, идущую от макушки до самого низа. Вспышка, от которой на мгновение замирает сердце.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как возбуждение спадает, а дыхание постепенно выравнивается. Сердце билось глухо, тяжело. Не от близости и не от произошедшего.

От страха.

От ощущения, что что-то уже сделано, а понимание придет слишком поздно, чтобы что-то изменить.