Ведьма Тарона

Озноб пронзил кожу, но это было лучше, чем оцепенение в четырёх стенах.

— Нужно найти того, кто поможет достать александрит.

— Ты пыталась. — В его голосе прозвучала не насмешка, а усталое утверждение. — Всех обошла, с кем могла договориться. Да толку?

— Не порть мне настроение.

— А оно у тебя бывает? — Он поймал мой взгляд и тут же поднял руки в знак перемирия. — В смысле, хорошее.

Брызнула в него водой, но капли лишь рассекли лунный свет и пролетели сквозь него, окропляя безвинный камень.

— Тебе совсем не с кем больше водиться? — шикнула на него, принимаясь пальцами распутывать мокрые волосы. — Сгинь в лес, сделай одолжение.

— Зачем волком ощерилась? — Его голос смягчился. — Себе же хуже.

— Не твоё дело. Никто не хочет водиться с ведьмой.

Парень улыбнулся и сиганул прямиком в озеро — ещё мгновение, и возник прямо передо мной. В воде его призрачное присутствие окутало меня ледяным шлейфом.

— Ну, как никто? Я ведь здесь. — Он протянул руку, и морозное касание прошло по моей щеке.

— Мне холодно. Убери.

— Тебе всё равно меня не прогнать, — он усмехнулся, но отступил. — Ладно. Не хочу потом у твоей постели сидеть.

Я отвернулась, собирая мокрые волосы, и спросила, глядя на звёздное отражение:

— Случалось что, пока спала?

— В нашей глуши? Тишь да гладь, — он вернулся на свой камень, продолжая подсматривать за моим купанием. — Если не считать молвы духов, что король снова рыщет в поисках спасения для своего отпрыска. Усилил патрули, да вояк своих по лесам как саженцы рассадил.

В животе всё сжалось. Досада! Теперь каждая дорога будет под надзором. Как же мне добраться до камня?

И в этот момент тьма шевельнулась. Я почувствовала её раньше, чем увидела — липкое, холодное дыхание у самого затылка. Обернулась. Никого. Только ветки старого дуба, и на одной из них — чёрный, тяжёлый силуэт. Ворон.

Он смотрел на меня. Не моргал. И в этом взгляде было что-то такое, от чего внутри всё оборвалось.

Тьма отступила так же внезапно, как пришла. Но осадок остался — липкий, тревожный, как будто меня облизали языком, которого не должно существовать.

— Тебя навещают только я да пришлые птицы, — раздался голос Рило. Он тоже следил за вороном. — Этот людок... Не знал, что у тебя остались друзья.

Пустота повисла в воздухе, и даже густой цветочный аромат ночи стал горьким и чужим. Слова Людка как по щелчку маревом памяти накрыли меня. Груз непосильной ноши обрёл свою силу, лёг на грудь булыжником.

— Не друзья, — выдохнула, чувствуя, как горькая правда обжигает горло. — Просто попутчики. Пока пути совпадают.

Рило вдруг стал серьёзным. Он вновь возник рядом, его рука потянулась ко мне, но замерла, не достигнув плеча.

— Когда-нибудь ты поймёшь, что одиночество — это тоже свобода.

— Свобода падающего листа, — хрипло рассмеялась я. — Пока он не шлёпнется о землю.

Рило помолчал. Потом тихо сказал:

— Знаешь, чем лист отличается от человека? Лист падает один раз. А ты падаешь каждый день — и каждый день встаёшь. Это не свобода. Это упрямство.

Выбиралась на берег медленно — силы кончились. Вода стекала с тела ледяными ручьями, кожа покрылась мурашками. Я нащупала накидку, набросила на плечи и только тогда позволила себе сесть на траву, обхватив колени руками.

Рило уже сидел на прежнем месте. Смотрел не на меня, а на отражение луны в воде. И в этом было что-то почти мирное.

— Вернёшься в постель? — спросил он, легко взмахнув ладонью. Вслед за движением по воде рассыпалась узорчатая рябь.

— Буду собираться. Пора в дорогу.

Он обернулся ко мне — призрачное лицо исказилось тревогой.

— Только не это! Мы не знаем, отвязался ли твой преследователь.

— Я не могу тут торчать. Время поджимает. Уже осень на пороге, а я едва сдвинулась с места. Мне нужен этот чёртов александрит!

— Может, хватит искать себе смерти?! — Его голос впервые зазвенел настоящей, неигровой яростью. Я резко обернулась к нему, сжимая кулаки до побеления костяшек. Эта боль была единственным, что удерживало меня от крика.

— Ты с самого начала знал, что я задумала обряд отречения! Почему молчал раньше? Почему пытаешься остановить меня теперь, когда всё почти готово?! Что, вдруг решил, что можешь что-то изменить?!

Тишина повисла между нами, напряжённая и хрупкая. Вызов горел в моих глазах. Я уже сделала выбор. Не между кинжалом и камнем, а между бездействием и движением вперёд. Даже если этот путь вёл в пропасть.

— Я не хочу твоей смерти, Мира. Но разве ты кого-то послушаешь?

Он прав. Я никого не слушаю. Но это не значит, что я сдалась. Это значит — я выбираю момент.

Не ответила. Какой смысл? Слова были бесполезны, когда всё внутри выжжено дотла. Горькая ирония: в мире, полном желающих моей погибели, двое — призрак и лесной старик — пытались удержать меня за гранью. Но их забота была лишь ещё одним грузом, ещё одним выбором, который должна была сделать. А я так устала выбирать. Готова была ринуться в пропасть, лишь бы наконец обрести тишину.

Поднялась и пошла прочь, оставив его у озера. Но Рило не сдался.

Он парил рядом, нагоняя меня, а его обычные насмешки стали резкими, как осенний ветер, а в прозрачных глазах читался немой укор, который ранил больнее слов. Он кружил вокруг, то язвя, то умолкая — и в этой внезапной тишине было больше отчаяния, чем в любых криках. В конце концов я сдалась остаться, сломленная его настойчивостью. Не силой, а этой призрачной, назойливой преданностью, которую было слишком тяжело пропускать мимо.

— Хорошо, — выдохнула, ощущая, как последние силы покидают меня. — Останусь. До утра.

Глава 3. Отступница

Всю ночь он провёл у моего ложа. Рило беззвучно наблюдал, будто боялся упустить мой уход. Даже когда я сердито отворачивалась, чувствовала его взгляд на спине — тревожный, цепкий.

Мы оба знали, что Веледмар где-то рядом. Знали, что лесное затишье обманчиво. Но больше всего Рило, казалось, злился на моё упрямое молчание, на ту стену, что я возвела между собой и миром. Он не понимал. Александрит был последней надеждой, а смена сезона приближалась неумолимо. Обряд в Велесову ночь — когда миры стирают свои границы — единственный путь к прекращению этой пытки. Я чувствовала это всем нутром: если тянуть дольше, не просто сгину от рук охотника, что рано или поздно до меня доберётся, — я рассыплюсь в прах от терзаний собственного сердца.

Но что я могу сделать в одиночку? Защитить этот мир, который отверг и уничтожил моих сестёр? Это была бы не борьба — медленное, мучительное омертвление себя. Уж лучше конец быстрый и на своих условиях.

С первыми лучами зари, уставшая и взвинченная, я натягивала сапоги. Рило невесть куда исчез, и я была рада выдохнуть от его отсутствия. Ещё одного занудства и жужжания под ухо моё шаткое спокойствие бы не выдержало.

Взгляд снова и снова скользил по сундуку. Кинжал и Камень. Два дара. Две судьбы. Холодная сталь квилона обещала забвение, конец всем страданиям. Безжизненный камень — лишь бесконечную борьбу, новую боль, новую утрату. Но какой в ней смысл? Чтобы отдавать всю себя и неминуемо пасть, подобно сестрам?

Решительно сунула кинжал за пояс. Хоть какое-то оружие в пути. Солнечный Камень остался лежать на сундуке, тусклый и бесполезный, как и сама надежда.

И эту ночь я размышляла об александрите — как выудить его из королевских лапищ. У меня оставался последний шанс — старый знакомый, Глеб. Просить его было почти бесполезно но я не могла упустить эту крохотную возможность. Пока королевская удавка служак не сомкнула кольцо. Пока Веледмар не настиг меня.

Дорога обычно занимала целый день. Но, зная о «подкидышах» в виде королевских служивых, приходилось не ступать на дороги и огибать большую часть троп, прошагивая через густые заросли и влажные низины.

Дикие тропы не были мне проблемой. Что зверьё, что духова — всё мне по силам спровадить с пути. Из хищных мне попались только лисы да кабаны, коих силой своей да гарканьем пугливым прогоняла. А существа иного мира — лесавки да боровики — мигом стихали и только любопытно шарили глазками-бусинами вслед.

Леший явно спал. Виделись мы с ним в начале месяца, да тот уже весь иссушился до тёмных сучьев, как в зиму, только и смог что просить успокоить завывания русалок да стеречь от гнили кромешной и навной свои владения. Всё как и всегда. Я и без его просьб старалась исполнять своё. По крупице, по чуть-чуть, но поглядывала за лесом. Но иногда в водице заводились утопленные неспокойные души, а средь стволов толщенных проглядывались лапищи навных мертвяков.

Мои обряды — каждый по сезону — помогали в очищении земли да подземных истоков. Вот только сила моя невелика. Очистив всё в своём лесу, хорошо бы перебраться на соседский. Да вот нос не высунуть — не заставишь себя. Не могу я глядеть за всем. Потому и забредает навная погибель — за живым и теплым тянется.

Я шла, останавливаясь лишь на короткие привалы — отпить ручейковой водицы, перекусить чем путным, — не чувствуя ног, будто гонимая своим же пороком: скорее получить в руки нужный камешек, что вил прутья у горла.

Лес густой и дремучий сменялся широкими холмами, тропинки — одичавшими просёлками. И снова я ныряла в новый лес. А там уже встречала меня душная зябкость и холодные предчувствия тёмного и дремлющего. Не то нечистая уснула и ждёт часа, не то сам леший навёл здесь такой порядок — гнетущий и устрашающий, чтоб людям неповадно было забредать.

К вечеру, когда солнце уже золотило верхушки сосен, рядом возник Рило. Я даже не заметила, когда он подошёл — просто оказался плечом к плечу, как всегда бесшумный и полупрозрачный в косых лучах заката.

— Думала, отстал? — спросил он. В голосе не было обиды — только усталое знание.

Я не ответила, пряча свой испуг за недовольством. Он и не ждал.

Лес вокруг начал менять цвет — зелень темнела, наливалась синевой, тени удлинялись, ползли от стволов, переплетались в густую, непроглядную сеть. Воздух стал плотнее, прохладнее, пахло приближающейся ночью и чем-то ещё — сладковатым, тревожным.

С треском раздавливая под ногами сухие ветки, я пробиралась сквозь лабиринт упавших стволов и скрюченных, будто пальцы мертвецов, корней. Ноги гудели, в спину впилась усталость, но останавливаться нельзя. В воздухе ещё витали золотистые искры рассеивающейся магии, а сладкий медовый запах обволакивал сознание, как тёплое покрывало.

И тут до меня дошло. Магия!

— Духовá резвятся, — предупредил Рило, отступая на шаг, будто почувствовав моё переменившееся настроение.

Я раздражённо цокнула языком, резко останавливаясь. Этих проказниц сейчас действительно не хватало!

— Развейся! — властно бросила я, взметнув руку.

Воздух дрогнул, и раздался тонкий визг. В моей сжавшейся ладони забилось маленькое тельце. Дух-дева болталась вверх ногами, её ножки-прутики дёргались, а пернатые ручки, словно крылышки синицы, щекотали кожу.

— Мелочь, глаза залипли? — Притянула пленницу ближе, разглядывая сизый отлив в её волосах и желтоватый перелив крохотных перьев.

Этот ядовитый оттенок был им присущ — они собирали пыльцу с трупов, превращая её в тот самый дурманящий мёд. Как пчёлы, только вместо нектара — смерть.

Пленница захныкала, раскачиваясь после встряски, словно желудь на ветру.

— Поди мало показалось?

— Пощади! — встрепенулась она, расправляя руки-крылышки. Выпрямившись в тонкую линию, уставилась на меня чёрными бусинками глаз. — Каким ветром занесло к нам ведьму?

— Не юли, — мои пальцы слегка сжались. — Шутки со мной не пройдут. Зачем устроили засаду?

В тот же миг на моё плечо опустился ещё один дух. И ещё. И ещё. Вскоре закружила целая стайка, их крылья шелестели, как осенние листья.

— Не время ещё для перекочёвки, — подметила, не спеша ослаблять хватку. — Что вы здесь делаете?

— Тебе-то какое дело? Отреченной не место в наших владениях! — заверещали они недовольным хором.

Духи-девы северных лесов — самые мелодичные и опасные существа. Веками они заманивали путников с тропинок, вытягивая жизнь, как пауки высасывают мух, оставляя после себя лишь высохшие оболочки. Но всемогущими быть не дозволено никому. И этим мерзавкам, бывало, изрядно попадало от моих сестёр, когда творили безрассудства. И помнится, что по итогу и загнали дев этих в Вороний лес, чтоб там спокойно осели.

— Чьих владениях? Курицы лесные, рты позатыкали, да припомните-ка, кто к кому на пасеку припёрся? — улыбнулась я пленнице. — Это мой лес. А будете чудить неладное — мигом в мешок да в навные поляны отправитесь.

— Твой?! — заверещали они, перекрикивая друг друга, возмущённо. — Да ты явно заплутала! Забылася, что дремлешь у себя на отшибе, а теперь руки распускаешь на бедняг? Изверг, не иначе!

Они были правы, конечно: не являлась я в другие леса давно, всё сижу у себя на поляне. Да вот только не им говорить мне об отрешённости. Сами-то в своей стайке только и теплятся, а как помочь лешему в делах — сразу нос воротят. Сколько таких на своём веку повидала неблагодарных! Ты им опушку тихую, а они сыплют трупами половину лесных троп! А потом жалуются, что навные, как рыбина на кормушку, потянулся.

— Кличайте как хотите. Но здесь я хранитель и мне виднее кто здешний, а кто залетный. Вы должны быть не здесь. Что наворотили, раз явились?

Кожа вдруг заныла — по ней пробежались множество невидимых игл. Сладкий аромат сменился едкой горечью. Духи замерли в воздухе, их глаза сверлили меня ненавистью.

— Не торопись, ведьма, — дух с моего плеча юрко спрыгнул и подлетел к лицу. — Мы пролетали мимо, узрели тебя, решили поздороваться.

— Распыляя пыльцу усопших? Очаровательный приём. Ответь на мой вопрос!

Существа переглянулись. Одни лишь боги знают, о чём они общались между собой. Впрочем, долго это не продлилось. Наконец самая смелая выплыла вперёд:

— Мы ищем новое место. В нашем лесу сама земля негодует. — Её голос стал тише. — В Шепчущих краях пролилось много крови.

— Чьей?

— Увы, людской.

Мои пальцы разжались сами собой. Шепчущие края — это часть Воронего леса: тёмного, не имеющего жизни из-за давнего пожарища, да слуха, что там водятся приспешники самой Морены, а также места те — ближайшие к границе Тарона. Там никогда не было поселений Что могло заставить людей сунуться в те гиблые места?

Пленница кувыркнулась в воздухе, но подруги тут же подхватили её, торопливо осыпая своей пыльцой. Для этих чистюль человеческое прикосновение было хуже оскорбления.

— И это не всё, — пискнула одна из них, та, что сидела на ветке. — Наших ловят. Ставят какие-то штуки с рунами. То на деревья, то на железках. Мы не понимаем, как они работают, но сестры пропадают. Уходят и не возвращаются.

Я нахмурилась. Железо с рунами — это чародеи. Только у них такая хватка.

— Кто ставит?

— Тёмные люди, — ответила другая, и в голосе её проскользнул страх. — Они приходят ночью. От них пахнет гарью и мертвечиной. И тени за ними плетутся — такие, что даже мы, духи, прячемся.

— Эх, была бы ты настоящей хранительницей, — вздохнула одна из духов, та, что постарше. — Жаль, Мрачные жнецы повывелись. Говорят, раньше они ходили за вами, ведьмами, как тени за хозяином. Защищали. А теперь где они? Нету. И ты одна, и мы одни, и мир трещит.

— Кто такие?

— А ты не знаешь? — духи переглянулись. — Вот тебе и хранительница. Не ведаешь, кто вас оберегать должен.

Смешно. За всю историю ведьмы ходили по этим землям в одиночку и не было помощников. Откуда они выдумали эту чушь?

Духи ждать не стали, рассыпались в воздухе, словно опавшие лепестки, растворяясь в лесной мгле.

— Чтобы вас не видела, — махнула рукой, чувствуя, как золотистая дымка марева начинает таять между пальцев. — Что предпримут лешие? — бросила я вдогонку ускользающей переговорщице.

В Вороньем лесу хоть и было всё тухло, но у каждого леса есть свой леший-старожила. Потому иль он, иль соседи должны были весточку передать да что-то решить, как поправить случившееся. А раз весть не дошла ко мне — проблема или решена, или что-то пошло не так.

Ответом мне стал переливчатый смех, рассыпавшийся эхом по всему лесу. Деревья зашевелили ветвями, вторя ему.

— На всё воля высших сил, — донеслось издалека, уже почти бестелесное. — И на твои заботы тоже, дитя Яви. В иной раз ждём тебя с новым другом.

— Новый друг? — Мои пальцы непроизвольно сжали складки накидки.

Новый друг. У меня нет друзей. Был только Рило, да и тот — призрак, прикованный к лесу. О ком они?

Они исчезли так же внезапно, как и появились, оставив после себя лишь горьковатый шлейф и тревожные мысли.

Я стояла, глядя им вслед, и вдруг воздух вокруг меня словно закоченел. Не холод — нет, холод я знала. Это было что-то другое. Пустота. Бездна, дышащая в затылок.

Я медленно обернулась.

Там, между деревьев, стоял силуэт. Высокий, тёмный, будто сотканный из самой тьмы. Он не двигался, но я знала — он смотрит на меня. Вокруг него, у ног, клубились тени — не те, что мучали меня, а другие, огромные, хищные. Они ползли по земле, впитывая свет, пожирая его.

Сердце пропустило удар.

А потом силуэт исчез. Просто растаял, будто его и не было. Но на том месте, где он стоял, ещё долго не таял иней — посреди летнего леса.