Последний визар

– Не ворчи, – сказала я, наливая себе воду из глиняного кувшина. Голос прозвучал хрипло. – Сам виноват. Надо было меньше есть на ночь.

– Я растущий организм, – пробурчал он в ответ, и его голос из-за стены прозвучал удивительно жалобно. – И кроме того, меня мучают тревожные предчувствия. Это очень энергозатратно.

– Это не предчувствия, а несварение от вчерашней баранины, – отсекла я, хотя на душе у меня было так же тревожно, словно я проглотила улей.

Бездействие было худшим из вариантов. Сидеть в четырёх стенах и ждать, пока незваные гости постучатся в дверь – или, что более вероятно, войдут без стука – значило сойти с ума. Нужно было идти в деревню и узнать, что говорят люди. Увидеть всё своими глазами. Уловить в знакомой до боли атмосфере деревни новые, чужие нотки.

Дорога до лавки старого Гаррета, обычно занимавшая пятнадцать минут, в тот день показалась бесконечным паломничеством по краю пропасти. Каждый прохожий, каждый взгляд, брошенный мне вслед, казался подозрительным. Мне чудилось, что все вокруг только и говорят о приезжем охотнике и о той, кто прячет у себя на огороде «нечто». Даже воробьи, чирикавшие на заборе, смотрели на меня с немым укором.

Лавка Гаррета, как всегда, была полна народа. Это место было не просто точкой торговли, а своеобразным информационным сердцем деревни, где кроме соли и спичек можно было приобрести самую свежую порцию сплетен, щедро сдобренных вымыслом. Старик Гаррет за прилавком, краснолицый и довольный от всеобщего внимания, ораторствовал перед кучкой слушателей, размахивая руками так, будто дирижировал невидимым оркестром.

– …и говорят, сам лорд Аркас назначил награду! – выкрикивал он, и его глаза блестели от сознания собственной значимости. – Целое состояние! За какую-то диковинку. Живую!

– Может, за говорящего попугая? – крикнул кто-то из толпы, пряча ухмылку в бороду. – У моего дяди был такой, всё матерился! Прям как наш мельник.

Все засмеялись. Я протиснулась поближе к прилавку, делая вид, что с предельным вниманием разглядываю связки сушёных трав.

– Какой там попугай! – фыркнул Гаррет, стукнув ладонью по столешнице. – Говорят, штука посерьёзнее и опаснее будет! И кто-то её прячет под боком у нас!

У меня похолодели руки, и я спрятала их в карманы, стараясь не выдать волнение.

– Выдумки, – сказала я, как можно более безразличным тоном, глядя на пучок мяты. – Кому тут прятать-то? У нас даже воров-то порядочных нет. Одни честные труженики.

Гаррет повернулся ко мне, прищурив свои хитрые, маленькие глазки, похожие на две изюминки.

– А ты что скажешь, Лианна? Твоя хата с краю, ты всякое видишь. Небось, этот охотник к тебе уже заглядывал? Спрашивал про твоих… козлов? – он растянул последнее слово, давая толпе насладиться моментом.

В толпе снова засмеялись. Я почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Глупый, детский румянец, выдававший меня с головой.

– Заглядывал, – подтвердила я, стараясь сохранять спокойствие и глядя куда-то мимо него, на бочку с солёными огурцами. – Спросил про шум. Я сказала, что это, должно быть, барсуки в овраге роются.

Наступила короткая, звенящая пауза. А потом Гаррет разразился таким оглушительным, самодовольным хохотом, что закашлялся, и его лицо стало цвета спелой свеклы.

– Барсуки! – выдохнул он, вытирая навернувшиеся слёзы. – В нашем-то овраге? Да там последний барсук лет пять назад с голоду сдох! Леса уже который год пустые – ни зверья, ни птицы. Ха-ха-ха!

Ко мне подошла соседка Элсида, прядильщица из дальнего конца деревни, и сочувственно потрепала по плечу. Её пальцы были шершавыми от постоянной работы с шерстью.

– Не обращай внимания, дитя. Старик сегодня с утра злой – бочка с солёными огурцами у него прокисла. Тебе же лучше знать, что у тебя во дворе шумит.

Я кивнула, чувствуя, как под взглядами окружающих мне становится душно и тесно. Они не верили в охотников. Они видели в этом лишь повод для сплетен и шуток, забавный розыгрыш, устроенный самой судьбой. И не понимали, что играют с огнём, стоя на бочке с порохом.

И в этот момент из-за угла лавки вышел Каэрон.

Он появился внезапно, словно материализовался из самого воздуха, насыщенного слухами и страхами. Он остановился в нескольких шагах, и его присутствие ощущалось, как резкий порыв ветра, врывающийся в душную комнату. Все разговоры смолкли, а смешки оборвались на полуслове.

– Обсуждаем последние новости? – спросил он своим ровным, безэмоциональным голосом. Его взгляд, холодный и светлый, скользнул по толпе, выхватывая лица, и остановился на мне. Казалось, он не просто видел меня, а сканировал, считывая каждый мускул, каждую мелкую дрожь и каждую спрятанную мысль.

– Только самые скучные, – ответила я первое, что пришло в голову, заставляя губы растянуться в подобии улыбки. – Погода. Урожай. Козлы. Обычные деревенские радости.

Он молча смотрел на меня несколько секунд. В его глазах не было насмешки, а лишь плоская, зеркальная поверхность, отражающая мою собственную ложь и мой страх.

– Козлы, – наконец повторил он. Без тени удивления или недоверия. – Как интересно.

Он развернулся и пошёл прочь тем же бесшумным, неспешным шагом, а толпа стала медленно расходиться, перешёптываясь между собой, бросая на меня косые, полные любопытства взгляды. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не поверил. Снова. И эта встреча закончилась немым приговором.

Вечером, возвращаясь домой с пустой котомкой и полной головой тревожных мыслей, я заметила на своём пороге небольшой свёрток. Он лежал аккуратно, на самом видном месте, будто ждал меня. Сердце снова забилось где-то в горле. Я оглянулась – вокруг ни души, лишь вечерние тени сгущались в переулке.

Я наклонилась и подняла его. Свёрток был лёгким, туго перевязанным бечёвкой. Внутри не оказалось ни записки, ни подарка. Там лежала лишь одна-единственная серебряная монета незнакомой чеканки. Она была холодной и очень тяжёлой, тяжелее, чем должна была быть.

Я подняла её и перевернула на ладони. На обратной стороне, вместо профиля какого-нибудь забытого короля или герба Арвиэля, была выгравирована голова дракона. Чёткая, яростная, с оскаленной пастью.

– Ну что, – раздался из темноты сарая знакомый голос, лишённый привычной иронии. – Похоже, тебе сделали предложение. Или это аванс?

Я сжала монету в кулаке так, что её зубчатые края впились в ладонь.

– Это не предложение, – тихо сказала я, глядя на темнеющее небо. – Это намёк. Или предупреждение.

– Намёк на что? – спросил Зирра, и в его тоне послышалась неподдельная тревога.

– На то, что игра началась. И ставки гораздо выше, чем я думала.

Туман снова спускался на деревню, заворачивая её в молочно-белую пелену. Но теперь он не скрывал нас, а только делал невидимой угрозу, которая подбиралась всё ближе, оставляя на пороге холодные, серебряные знаки.

Глава 4. Сон, который не снился

Серебряная монета жгла ладонь, будто раскалённый уголёк, выхваченный из самого сердца костра. Я судорожно разжала пальцы, и она с глухим, зловеще-значимым стуком упала на земляной пол хижины. В тусклом свете огарка свечи голова дракона на реверсе смотрела на меня пустыми, бездушными глазницами. Это был не просто кусок металла. Это был приговор, отлитый в серебре.

– Это не плата, – прошептала я, не в силах оторвать взгляд от зловещего кружочка. Он казался единственной точкой фокуса в поплывшем мире. – Это сообщение. Чёткое и недвусмысленное.

– «Иду за тобой»? «Сдавайся»? «Люблю тебя, подпиши вот тут, внизу, мелким почерком»? – Зирра лениво перевернулся на спину в сарае, отчего всё его сооружение из ящиков жалобно заскрипело, протестуя против такой неосторожности. – Люди так любят всё усложнять. Взяли бы и написали прямо: «Убирайся из деревни, уродец». Или «Твоя очередь мыть посуду в таверне». Сэкономили бы время, металл и мои нервы.

– Он написал прямо, – я подняла монету, и холодок от неё побежал вверх по руке, к локтю. – Он говорит: «Я знаю. И я даю тебе фору. Возможность бежать». Или… – я сглотнула комок в горле, – «…я даю тебе шанс сдаться без лишнего кровопролития. Пока».

– О, как романтично! – проворчал дракон, и я услышала, как он царапает когтем стену. – Прямо как в тех балладах, что ты иногда напевала, где прекрасный рыцарь дарит даме сердца не цветок, а отрубленную голову её злейшего врага. Ты должна быть польщена. Такой жест! Такая тонкость в намёках!

Я не ответила. Тяжесть в груди росла, сжимая горло, словно невидимая рука. Весь этот день, все эти взгляды, этот ядовитый, самодовольный смех Гаррета… Всё это было мелкой, суетливой пылью по сравнению с эти холодным жестом. Каэрон не просто охотился. Он вёл сложную, многоходовую игру, расставляя фигуры на доске, которую я лишь смутно начинала различать. И я была в ней не просто пешкой. Я была королевой, которую уже объявили матом, но ещё не успели снять с доски.

Ночь не принесла покоя. Я ворочалась на жесткой кровати, прислушиваясь к каждому шороху за ставнями. Ветер завывал в вершинах сосен за околицей, и его гул казался полным насмешки. Где-то далеко, в глухой чаще, ухал филин, отсчитывая секунды до неотвратимого конца. А в сарае, в такт моему беспокойному сердцу, постукивал о стену беспокойный хвост Зирры. Его тяжёлое, чуть хриплое дыхание было единственным знаком, что я не одна в этом внезапно ставшем таким огромным, холодным и бесконечно враждебном мире.

Сон, когда он наконец пришёл, был не отдыхом, а продолжением кошмара наяву.

Я стояла на краю света. Или на том, что от него осталось. Под ногами не было земли – лишь колкая, серая, безжизненная пыль, поднимаемая ледяным ветром. Он завывал тысячами голосов, и в этом леденящем душу вое слышались обрывки слов, проклятий, мольбы и последних вздохов. Это был ветер, сотканный из отчаяния.

– Пустой Край, – прошептал кто-то рядом.

Я обернулась и увидела Зирру. Но не того, знакомого, самодовольного и язвительного компаньона моих будней. Его чешуя, обычно такая яркая, была тусклой, почти серой, будто её покрыли слоем пепла. А в его золотых глазах, всегда таких живых и насмешливых, плескалась такая бездонная, всепоглощающая тоска, что у меня внутри всё оборвалось, и мне захотелось плакать. Плакать от бессилия и чужой, невыносимой боли.

– Что это за место? – закричала я, но ветер, словно живой и злобный, унёс мои слова, оставив лишь беззвучное движение губ.

– Конец, – ответил он, и его голос был эхом, доносящимся из-под толщи веков. – Или начало. Здесь ушли последние. Здесь истончилась ткань мира, порвалась сама его материя. Здесь… ждут.

– Кто ждёт? – снова попыталась я крикнуть, но мой голос был тише шепота.

Вместо ответа он медленно, с ленивой грацией, поднял крыло и указал вперёд. В серой, колышущейся мгле что-то зашевелилось. Тени. Десятки, сотни, тысячи теней. Они были похожи на людей – две ноги, две руки, – но пустых, как высохшие стручки. Они шли без цели, молча, и от них веяло абсолютным одиночеством, что я инстинктивно отшатнулась, желая убежать и спрятаться.

И вдруг одна из теней, та, что была ближе других, подняла голову. Под капюшоном из тьмы я увидела своё собственное лицо. Пустое. Без мыслей. Без воспоминаний о первом поцелуе солнца на щеке, о вкусе свежеиспечённого хлеба, о смехе Зирры.

Это было лицо человека, из которого вынули душу, оставив лишь идеальную, безупречную, но совершенно мёртвую оболочку.

Я закричала. Закричала так, как не кричала никогда, отчаянно, до хрипоты, до боли в легких. Этот крик и выбросил меня из сна, как пробку из бутылки.

Я резко села на кровати, сердце колотилось, как бешеная птица, пытающаяся вырваться из клетки рёбер. По щекам текли слезы, солёные и горячие. В доме было тихо и темно, лишь слабый свет будущего утра робко серебрил край окна. За ставнями по-прежнему шумел ветер.

– Лианна? – донёсся из сарая тревожный, непривычно серьёзный и собранный голос. Не вопрос, а точное попадание. – Ты… видела?

Я молча кивнула в темноте, потом, спохватившись, что он не видит, прошептала, и голос мой сорвался на полуслове:

– Видела. Что это было, Зирра? Что это за место?

Он помолчал, и в тишине ночи я услышала, как скрипнули его когти по полу сарая, и как он издал какой-то переполненный смыслом вздох.

– Предупреждение, – наконец сказал он. Его голос звучал старым, усталым и бесконечно печальным, словно на него вдруг навалилась тяжесть всех прожитых им веков. – То, что видела ты… это Раскол. То, чем становятся те, кого насильно лишают нас визаров. Твоё возможное будущее, Лианна, если попадемся. Моё прошлое, которое я помню, но не помню, как сквозь туман. И то, что идёт сюда прямо сейчас сквозь ту самую брешь, которую Орден проделал в ткани мира.

Я обхватила колени руками, пытаясь согреться, но мороз по коже был не от ночного холода, а шёл изнутри, из самой глубины души.

– Они идут сюда? В деревню? – спросила я, и мой шёпот прозвучал беспомощно.

– Они идут повсюду, – поправил он, и в его голосе зазвучала беспощадная правда. – Они идут за жизнью. За теплом. За памятью. За всем, чего у них нет. А Орден Разлома… Орден указывает им дорогу. Указывает на нас.

Я закрыла глаза, пытаясь прогнать прочь образ своего пустого, бездушного лица. Это было страшнее любой явной угрозы. Страшнее меча и огня. Это была смерть при жизни. Уничтожение самого понятия «я».

– Что нам делать? – в моём голосе прозвучала та самая, несвойственная мне, чужая слабость, которую я ненавидела.

– Бежать, – ответил он без тени сомнения, без колебаний. – Они ещё далеко, на самой границе. Но скоро… скоро будет поздно. Мы должны идти туда.

– Туда? – я с ужасом посмотрела в ту сторону, где в моём сне был Пустой Край. – Но это же…

– Дом, – закончил он за меня, и в его голосе вновь прозвучала тоска из моего сна. – Это мой дом, Лианна. И единственное место, где мы можем всё остановить. Где ты можешь всё остановить.

За окном посветлело. Ночь отступала, уступая место хмурому, безрадостному рассвету. Но с её уходом легче не стало. Теперь внутри меня поселился новый, более глубокий и осознанный страх и понимание.

Охота началась. Но теперь мы были не просто дичью, за которой гонятся охотники. Мы стали мишенью в войне, о которой даже не подозревали. Войне за саму душу этого мира.

Глава 5. Охота начинается

То утро было похоже на хрустальный кубок, наполненный до краев тишиной – звенящей, хрупкой и готовой разбиться от малейшего прикосновения. Воздух в хижине застыл неподвижно, и даже вездесущие пылинки, обычно танцующие в солнечных лучах, словно затаили дыхание, повинуясь всеобщему настроению. Эта тишина всегда казалась мне куда более зловещей, чем самый бушующий шторм. В бурю ты борешься со стихией, а в тишине ты остаешься наедине с собственным страхом, и у него появляется слишком много места, чтобы разрастись до чудовищных размеров.

Я молча подняла с пола злополучную монету. Прикосновение к металлу снова обожгло пальцы ледяным холодом, который, казалось, проникал прямиком в кости. Я сунула её в карман платья. Теперь она лежала там тяжёлым, неумолимым грузом, чёрной дырой, которая притягивала к себе все мои мысли и напоминала о себе при каждом шаге глухим, металлическим стуком о бедро.

Завтрак – жалкий кусок чёрствого, как камень, хлеба и ломтик сыра, покрытый белесой плесенью, – не лез в горло. Вместо вкуса я чувствовала лишь привкус страха, медный и неприятный, будто я облизала ржавый гвоздь. Каждый кусок приходилось проталкивать в себя усилием воли.

– Итак, – раздался из сарая голос, с трудом вернувший себе часть привычной язвительности, но лишённый прежней энергии. – Обсудим план великого и стратегического отступления? Или продолжим исполнять роль живых мишеней, с благородным видом ожидая, когда твой поклонник с мечом явится с утренним визитом и традиционным букетом… гм… отрубленных голов?

– План, – отрезала я, с раздражением отпихивая ногой его опустевшую, вылизанную до блеска миску, валявшуюся на полу, – заключается в том, чтобы ты сидел тише воды, ниже травы и прочей огородной растительности. А я… – я сделала глубокий вдох, пытаясь придать голосу твёрдости, – …я попробую выяснить, насколько сильно наша милая, спящая деревня успела обрасти слухами.

– Опять меня в темницу! – возмутился он, и по скрипу ящиков я поняла, что он ворочается. – Это дискриминация по видовому признаку! Я мог бы быть твоим личным телохранителем! Одно лишь мое присутствие внушает благородный трепет и уважение к частной собственности!

– Твоё присутствие внушает желание вызвать стражу, деревенского знахаря и, возможно, экзорциста, – парировала я, натягивая самый потрёпанный платок. – Сиди. Ешь свой неприкосновенный запас вяленой баранины. И, ради всего святого, не высовывай свой любопытный нос. Ни на секунду.

Выбравшись из дома, я почувствовала себя голым нервом, брошенным на раскалённый песок. Каждый скрип ветки под ногами, каждый оклик за спиной, каждый приглушённый смех из-за забора заставлял вздрагивать и сжиматься внутри. Деревня, ещё вчера бывшая такой привычной и безопасной, вдруг показалась полной невидимых ловушек и подвохов. За каждым углом, в тени каждой занавески, мог стоять он. Или кто-то, кто уже согласился стать его глазами и ушами за горсть серебра.

Лавка Гаррета была, как всегда, центром вселенной. Но сегодня её атмосфера была иной, изменившейся, как погода перед грозой. Не было слышно громкого, самодовольного смеха и оживлённых, ни к чему не обязывающих споров. Люди стояли небольшими, плотными кучками и перешёптывались, бросая настороженные, быстрые взгляды на чужаков – а их сегодня было подозрительно много. Пара грубоватых мужчин с недобрыми лицами и подозрительными, слишком объёмными узлами за спинами; женщина в дорожном плаще, с лицом, на котором, казалось, навсегда застыло выражение холодного безразличия… Все они выглядели так, будто ищут что-то. Или кого-то. Их взгляды, скользящие по лицам, были похожи на удары щупалец.

Сам Гаррет за прилавком не улыбался, а нервно перебирал грошики, отложенные для сдачи, и бросал короткие, тревожные взгляды на дорогу, словно ожидая оттуда чего-то неприятного.

– Лианна, – кивнул он мне, когда я, сделав вид, что меня интересуют яблоки, приблизилась. Его голос звучал приглушённо. – Осторожнее, дитя. Странные люди пошли. Не наши.

– Это из-за вчерашнего? – спросила я, беря в руки яблоко и делая вид, что изучаю на нём воображаемый изъян. – Из-за охотника?

– Он не один, – прошептал старик, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах старого табака и лука. – С утра уже трое спрашивали. Про «шум в ночи» и «диких зверей». И… про тебя спрашивали, Лианна.

У меня засосало под ложечкой, и в глазах потемнело. Я положила яблоко на место, боясь, что мои дрожащие пальцы его уронят.

– Про меня? Что именно?

– Кто ты такая, одна ли живёшь, не видела ли чего странного в последнее время… – он поморщился, как от боли. – Я, конечно, ничего такого не сказал. Наши люди, они хоть и болтливы, но своих не сдают. Но другие… – он многозначительно, почти незаметно, скосил глаза в сторону группы приезжих, расположившихся у колодца.

Я поблагодарила его и поспешно ретировалась, чувствуя, как на мою спину ложится тяжёлый, недобрый взгляд одного из незнакомцев. Паранойя? Возможно. Но монета в кармане напоминала, что у паранойи в нашем случае есть самые веские основания.

Именно возле кузницы, откуда доносился привычный звон молота о наковальню, я снова увидела Каэрона. Он не прятался и не выслеживал, а стоял посреди улицы, беседуя со старостой деревни, и его поза была нарочито расслабленной. Но я видела, как его глаза, эти холодные, светлые озёра, скользят по округе, фиксируя каждую деталь, каждое движение. Каждого человека. В том числе и меня, застывшую в нерешительности.

Я замерла, не зная, идти ли дальше, демонстрируя ложную уверенность, или повернуть назад, что было бы равносильно признанию вины. Бегство выдало бы меня с головой. Но и приближаться к нему, чувствуя на себе этот взгляд, было сродни пытке.

Именно в этот момент, словно сама судьба решила подтолкнуть меня в пропасть, из-за угла кузницы выскочила соседская детвора, гоняя самодельный кожаный мяч. Их визг, такой беззаботный и жизнерадостный, прозвучал злой насмешкой. Один из мальчишек, самый младший, не глядя, налетел на меня, запутавшись в моих ногах.

Я не удержала равновесие. Мир опрокинулся. Я рухнула прямо на землю, а из кармана моего платья высыпалось всё его нехитрое содержимое – ключ, тряпица, пара засохших трав… и та самая проклятая, звенящая монета.

Время остановилось, сжалось в одну точку. Звуки улицы смолкли, будто кто-то выключил их рубильником. Я, всё ещё сидя на земле, видела, как монета, вращаясь, описала плавную дугу и подкатилась прямо к запылённым сапогам Каэрона.

Я видела, как его взгляд опустился вниз на этот серебряный кружок. Видела, как его глаза, всего на долю секунды, сузились, уловив изображение на ней. Видела, как на его лице, этой отполированной маске из плоти и костей, не дрогнул ни один мускул. Ни удивления, ни гнева. Лишь… понимание. Холодное, как сталь, и безжалостное, как приговор.

Он медленно, с той самой пугающей плавностью, наклонился. Его пальцы, длинные и уверенные, подняли монету. Потом он сделал два неспешных шага и оказался прямо надо мной, заслонив собой солнце. Я не могла пошевелиться, парализованная стыдом, страхом и отчаянием.

– Обронили, – произнёс он своим ровным, ничего не выражающим голосом, протягивая мне монету.

Я молча, будто во сне, протянула дрожащую руку. Он опустил монету мне на ладонь. Его пальцы не задели моей кожи, но казалось, от них веяло ледяным холодом самого Пустого Края.

– Красивая вещица, – заметил он, и его взгляд снова впился в меня, тяжёлый и неумолимый. – Редкая чеканка. Нечасто такое встретишь в наших, провинциальных, краях.

– Подарок, – прошептала я, и голос мой прозвучал сипло и неестественно. – От… дальнего родственника.

– Понятно, – он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что можно было бы принять за вежливый интерес, не будь оно таким леденящим. – Берегите его. Такие подарки… имеют свойство привлекать излишнее внимание.

Он развернулся и пошёл прочь, как ни в чём не бывало, продолжая свой беседу со старостой. Но я-то знала. Я видела ту самую, короткую, как вспышка, тень в его глазах, когда он смотрел на драконью голову. Он всё понял. Вся наша хрупкая, смехотворная игра в кошки-мышки, все наши жалкие уловки с козлами и другой живностью рухнули в одно мгновение, с грохотом и пылью, прямо здесь, на деревенской улице.