Селитьба

Анастасия Головачева

Селитьба

Глава 1

Я думала, что забота не может довести человека до психиатрической больницы. Потом я познакомилась с Радой.

Она сидела на краю кровати в первый день, когда её привели, и держала пластиковую кружку обеими руками, будто это была единственная тёплая вещь во всём мире. Руки не дрожали. Они просто не двигались. Совсем. Как будто она забыла, что их можно отпустить.Я поздоровалась. Она не ответила. Только посмотрела – не на меня, а сквозь меня, будто я была окном, за которым уже ничего нет.

На подносе принесли ужин. Гречка, котлета, компот. Она не притронулась. Я съела свою порцию и половину её. Здесь так делают: кто не ест – тот кормит остальных.

Ночью она не спала. Я слышала, как она встаёт, делает три шага до стены, касается её ладонью, возвращается. Три шага туда, три обратно. Ровно. Без звука. Как метроном, который отсчитывает не время, а что-то другое.

Утром я спросила:

– Ты всегда так считаешь?

Она остановилась посреди шага. Впервые за всё время посмотрела прямо.

– Что считаю?

– Шаги.

Она помолчала.

Потом тихо, будто это была не её фраза, а чья-то чужая, которую она просто повторила:

– До папы было сорок один. Теперь – тридцать девять.

Я не спросила, что случилось с двумя шагами. Здесь не спрашивают. Здесь просто запоминают.

На третий день она наконец взяла кружку одной рукой. Вторая осталась лежать на колене, пальцы сжаты в кулак. Так сильно, что костяшки побелели. Я увидела следы – старые, уже жёлтые, но глубокие. Как будто кто-то когда-то выдавливал из неё что-то очень важное.

– Боишься, что прольёшь? – спросила я про чай.

Она посмотрела на кружку, потом на меня.

– Нет. Боюсь, что не почувствую, если обожгусь.

Я кивнула. Поняла. Здесь все чего-то боятся почувствовать.

Вечером того же дня она вдруг сказала, не поворачиваясь:

– Ты из какой деревни?

Я назвала свою. Она молчала. Потом тихо:

– А я из деревни, где теперь глава – Матвей.

– Расскажи.

Она не рассказала.

Просто легла лицом к стене и больше не считала шаги.

А наутро начала говорить.

Не мне. Себе. О дороге.

Поля. Леса. Дорога.

Поля. Леса. Дорога.

Три часа однообразного пейзажа за стеклом. В наушниках играет любимый трек, но я его не слышу – в голове снова и снова крутятся обрывки того дня. Того кошмарного дня…

Полтора месяца назад.

Я проснулась не от будильника. В комнату бил слепящий солнечный свет, хотя на часах было только 4:30. Шестнадцатое апреля. Весна в этом году не задалась В прихожей не висела папина куртка. Я прошла в гостиную, плюхнулась в кресло-качалку и уткнулась в телефон. Монотонное покачивание вытянуло из меня остатки сил, и я провалилась в сон.

По всему дому стоял запах горячих бутербродов который и предательски разбудил меня. Я кое-как выбралась из кресла – ранний подъем давал о себе знать тяжестью во всем теле. На кухне часы показывали 7:30. Папы по-прежнему не было. Мама, что-то бормоча себе под нос, разливала чай.

– Доброе утро. Где папа?

– Доброе утро. А почему ты спала в кресле?

– Боже, мам, ты когда-нибудь перестанешь отвечать вопросом на вопрос? – я с раздражением облокотилась плечом о косяк двери.

– Рада, дорогая, взгляни на себя. Ты делаешь то же самое, а Андрей видимо, решил, что работа ему дороже нас. – Она повернулась и проскрипела эти слова, размахивая чайной ложкой прямо у моего носа.

– Мам, давай без истерик с утра.

– Я сейчас оближу твою кружку, – предупредила Агата, наклоняясь к моему бокалу.

– Агата Владимировна, это отвратительно!

– Бэстро эзвэнись, – пробормотала она, высунув язык и прикрывшись моей чашкой.

– Ладно, забираю слова назад. – я вздохнула, понимая, что мама снова надела маску шута. Ее коронный номер, когда они ссорились с отцом.

– Я наверх, нужно в душ и собираться.

Вернувшись в комнату после душа, я подошла к столику для макияжа. Брови, стрелки, которые хоть как-то удлиняли мои круглые глаза… Оставалась тушь. Я начала красить ресницы на одном глазу, как вдруг раздался звонок.

– Ма-ам! Телефон!

Мама грациозно взметнулась с места и исчезла в своей спальне напротив.

– Дорогой, ты наконец вспомнил, что у тебя есть семья? – ее голос был сладок от ядовитой иронии.

Пауза.

– Это телефон моего мужа. Кто это? – уже без всякой сладости, с одной сталью.

Тишина. Длинная, звенящая.

– Где?.. Да. Поняла. Сейчас подъеду. Что взять?.. Хорошо.

Ее голос стал плоским, отчеканенным, отстранённым. Мне не понравилась эта резкая перемена. Я медленно вошла в ее комнату.Мама сидела на краю кровати с остекленевшим взглядом. Слезы градом катились по ее лицу и падали на кремовый шелковый халат, оставляя темные, безобразные пятна. Она выглядела как мертвец.

– Ч-что случилось? – спросила я, чувствуя нутром: ничего хорошего.

– Умер. Андрей умер. Рада, отец умер.

– Нет. – со стальной уверенностью сказала я

– Его нашли в лесополосе, за городом.

– Нет.

– Рада, его нет. Его больше нет.

Сначала мелькнула мысль: это продолжение утреннего шутовства?

Но не успев додумать, я почувствовала, как ноги налились свинцом, по коже побежали мурашки, в ушах застревал тонкий, пронзительный писк. Я погрузилась в темноту.Через мгновение я услышала голос мамы – будто мою голову опустили в бочку с водой. Глухо, бубнящий. Темнота. Холод. Я очнулась на полу, а она смотрела на меня пустыми глазами, беззвучно шевеля губами. С ее помощью я поднялась и села на кровать. Пока я изо всех сил старалась не закричать, не разорваться от этого кома в горле, она накинула первое, что нашла в шкафу – черный тренч, черные штаны, солнцезащитные очки.

– Вода на тумбочке. Полежи. Мне нужно срочно туда. Я вернусь и помогу тебе переодеться.

– Я поеду с тобой.

– Нет. Ты только что была в обмороке. Я позвонила Маше она едет.

– Я поеду с тобой! – я вскочила с кровати, и все повторилось: свинец в ногах, мурашки, писк, накатывающая темнота.

Она посмотрела на меня тем же пустым, невидящим взглядом, качнулась на ногах и,на автомате, вышла из комнаты. Ее мозг, отказываясь принять смерть мужа, просто отключил все остальное.

Включая меня.

Я очнулась. Она уехала. Оставила меня одну с этим горем. В самый страшный момент моей жизни она выбрала свое горе, забыв о моем.

Набравшись сил, я подошла к шкафу и вытащила оттуда скомканный свитер в оранжево-серую полоску. Запах ударил в нос – древесный, с горьковатой ноткой миндаля. И перед глазами встал он: всегда вытянутый в струнку, высокий, статный. Его зеленые глаза искрились – именно так он всегда смотрел на меня. Я слышала его мягкий, низкий голос. Я не помню, как оказалась на его стороне кровати, уткнувшись лицом в подушку, вдыхая его запах. Глаза горели, будто в них вставляли раскаленные иглы.

Что было дальше – помню смутно, но я не видела его лица на похоронах. Не держала за руку. Агата настояла на закрытом гробу – и это стало для меня последним, финальным ударом. Она не позволила мне взглянуть на него в последний раз. За это я не могу простить ее. Она не взяла меня с собой, отняла возможность попрощаться. В тот день для меня умерла ещё и мама. Осталась только Агата.