Реестр: Внесение

Анастасия Денщик

Реестр: Внесение

Глава 1

Глава 1. Каталог

В читальном зале пахло пылью, терпким клеем и чужими пальцами – теми, что трогали бумагу до тебя и оставляли на ней невидимые заявления о праве собственности. Алина любила этот запах. Он успокаивал: мир мог быть сумасшедшим, люди могли врать, но бумага… бумага всегда выдаёт себя.

Она сидела над карточным каталогом и смотрела на пустоту там, где должна была быть строка.

Не дырка от времени – дырка от работы.

Карточка выглядела так, словно её пытались вернуть к порядку после грубого вмешательства: углы подрезаны, на краю тонкая бахрома, будто её вынимали и вставляли слишком часто. Внизу стояла печать архива и подпись библиотекаря. Подпись была настоящей. Печать – тоже.

А вот запись в графе “происхождение” обрывалась на середине слова.

…Callo-

Чернила кончались не там, где у чернил кончается смысл, а там, где у смысла кончается право на существование.

Алина перевела взгляд на журнал выдачи. Там всё было аккуратно – слишком аккуратно. Номер фонда, даты, имена. Ни одной помарки. Ни одной человеческой слабости. Как будто журнал заполнял не человек, а идея о человеке: гладкая, без запаха, без колебаний.

Она перелистнула страницу и поймала себя на том, что кончики пальцев зудят. Суеверный симптом. Смешной. И всё же – верный.

“Слишком чисто” – это тоже след.

Она поднялась и подошла к стойке.

За ней сидел архивист – мужчина лет пятидесяти, с лицом человека, который научился считать время не годами, а сроками хранения. На носу очки, под ними – взгляд “скажите быстро, что вы хотите, и уходите”.

– Простите, – сказала Алина негромко.

– Да?

Она положила карточку на стойку так, чтобы её было видно, но не слишком близко. В архивах близость к бумаге – интимность, которую не всем позволено.

– Этот фонд… – она постучала ногтем по обрыву слова. – Он когда поступил?

Архивист посмотрел, и в его лице почти незаметно дрогнуло что-то усталое. Не удивление – узнавание. Как будто он уже видел эту карточку не глазами, а ночным кошмаром.

– Это частная коллекция, – сказал он. – Поступила давно. Что вас интересует?

– Почему здесь пусто.

Он вздохнул.

– Потому что так записали.

– Нет, – тихо возразила Алина. – Здесь было. А потом убрали.

Архивист снял очки, протёр стекло чистой салфеткой – жест, который люди делают, когда хотят выиграть секунду, чтобы подобрать правильную неправду.

– Вы исследователь по гранту?

– Да.

– Тогда вы знаете, что в нашем деле есть вещи… которые не обсуждаются. Иногда по просьбе семьи. Иногда по просьбе государства. Иногда… – он замолчал и выбрал слово, как человек, который боится звучать сумасшедшим, – иногда потому что так безопаснее.

Алина улыбнулась, но улыбка не согрела.

– Безопаснее для кого?

Архивист посмотрел на неё долго. В этом взгляде было слишком много понимания для простого “служебного” ответа.

– Для всех.

Её это не устроило. Её никогда не устраивало “для всех”. Это слово всегда означало “для тех, у кого есть власть”.

Она вернулась к столу и разложила бумаги. Письма, копии, карточки. Она делала то, что умела лучше всего: строила цепочку. Владелец фонда – даритель – дата – место – упоминания в других источниках.

И каждый раз цепочка обрывалась на одном и том же.

На имени.

Имя появлялось и исчезало, как лицо в мутной воде. Не потому что его не было – потому что кто-то проводил ладонью по поверхности и заставлял отражение исчезнуть.

Томас Кэллоуэй.

Его не было в официальных списках, зато он был в пустотах. В срезах. В местах, где должно было быть хоть что-то, а было – ничего.

Алина достала блокнот и, прежде чем позволить себе сомнения, написала крупно:

КЭЛЛОУЭЙ = ПРОПУСК

Ниже – дату, которую она нашла в переписке на полях одного письма. Чужая рука, чужой карандаш, чужое нетерпение:

1891 / LONDON

Она посмотрела на эти две строки и почувствовала неприятный холодок в груди. Не страх.

Предвкушение.

Потому что если кто-то потратил силы на то, чтобы стереть имя из архивов – значит, это имя стоит дороже золота. А значит, это имя можно найти.

И, если очень повезёт, понять, кто именно держит ластик.

Алина закрыла блокнот и поднялась. В окне уже темнело. Снаружи город был обычным: люди шли домой, машины гудели, жизнь текла так, будто не существовало ни дыр в памяти, ни пустых строк в каталогах.

Как будто кто-то очень старался.

На выходе архивист окликнул её:

– Мисс Ветрова.

Алина обернулась.

Он колебался секунду – и всё же сказал:

– Если вы поедете в Лондон… не ищите ответы в официальных фондах.

– Где тогда?

Архивист посмотрел мимо неё, будто видел на стене что-то, чего не было.

– В местах, которые не хотят, чтобы их нашли.

Алина вышла на улицу. Воздух был холодный и честный. Она сделала вдох и почувствовала, как зуд в пальцах наконец стихает – будто тело довольно: да, ты заметила.

Она шла к метро и думала о пустоте. О том, что пустота – тоже след. Самый наглый. Самый уверенный.

Потому что пустота всегда говорит одно и то же:

“Здесь было что-то важное. Но тебе не положено.”

Глава 2

Глава 2. Вывеска, которую не замечают

Лондон встретил Алину не дождём – дождь был бы слишком честным. Лондон встретил её влажным воздухом, который цеплялся за горло, и туманом, который держался низко, как будто городу было что скрывать.

В аэропорту всё было правильным: стекло, металл, очереди, реклама, улыбки. Но правильность здесь ощущалась как маска. Чем дальше она уходила от света и указателей, тем яснее в голове всплывала фраза архивиста:

Ищите в местах, которые не хотят, чтобы их нашли.

Она сняла маленькую комнату недалеко от центра – не слишком дешёвую, чтобы не пахло отчаянием, и не слишком дорогую, чтобы не пахло чужими деньгами. Комната была аккуратной, с узкими окнами и деревянным столом. На столе стояла лампа. Лампа светила жёлтым и мягким, как будто её тоже учили не привлекать внимания.

Первую ночь Алина почти не спала. Дом дышал: скрип, далёкие шаги, шум трубы. Утром она пошла в читальные залы – и снова увидела пустоты.

Документов не было – и не было даже следа, что их когда-то не стало. Кто-то зачистил всё так тщательно, что стерлась сама линия разрыва.

Алина любила задачи, которые можно расколоть, но не любила театральность. Когда загадка слишком гладкая, её обычно придумали – чтобы увести взгляд в сторону. Здесь не было театра: только сухая, практичная работа, в которой каждое вычищенное место что-то защищало.

К обеду она заметила закономерность. Как в археологии: не по одному черепку, а по распределению пустот.

Фонды “проседали” всегда вокруг одного и того же периода – 1891 года – и вокруг слов, которые могли означать что угодно, если не знаешь языка: комитет, печать, ключ, узел.

Алина закрыла папку и посмотрела в окно. По стеклу ползла тонкая влага. Прохожие внизу двигались быстро и ровно, как будто город тренировал их не останавливаться.

Ей захотелось уйти от официального света. От мест, где вопросы ждут в очереди за ответами. Она вышла из здания и пошла пешком.

Без цели, если не считать цели самой старой на свете: найти место, куда тянет не разум, а ощущение. Внутренний компас, который люди называют интуицией, чтобы не признать, что иногда их ведёт страх.

Первые улицы были шумными и широкими. Потом – уже. Потом – тише. Потом – так, будто кто-то прикрутил громкость.

Она шла и думала о пустоте. О том, как уверенно она смотрится на бумаге: как будто ей там и место. О том, что пустота – тоже след. Самый наглый.

На одной из боковых улиц она остановилась, чтобы свериться с картой. И именно тогда заметила вывеску.

Она была старомодная: выцветшие буквы, аккуратная рамка, рисунок тонкого ключа, переплетённого с чем-то вроде узла. Ничего кричащего, ничего “туристического”. Настолько скромно, что глаз должен был пройти мимо.

И всё же Алина не прошла.

Она оглянулась. Люди шли по тротуару. Один мужчина остановился рядом, чтобы закурить, и стоял прямо под вывеской – но его взгляд скользнул по стене так, будто над дверью не было вообще ничего.

Как будто вывеска существовала только для тех, кто уже ищет.

Алина почувствовала лёгкое жжение в пальцах – знакомое, честное. Тело её не умело лгать так же хорошо, как разум.

Дверь была тяжёлая, деревянная. Ручка – старая, тёплая от чужих ладоней. Над замочной скважиной – маленький круглый след, будто от печати.

Она вошла.

Внутри было теснее, чем казалось снаружи. Пространство складывалось внутрь себя, как хорошо спрятанная мысль. Пол скрипнул под ногой – не протестуя, а предупреждая. Пахло старой бумагой, чаем и чем-то пряным, как из аптекарской лавки.

Стеллажи стояли близко, узкие проходы заставляли идти медленнее. На столиках – книги с потрёпанными корешками, под стеклом – письма, открытки, маленькие металлические вещи, которые без контекста выглядели мусором, а с контекстом могли быть судьбой.

За стойкой была женщина.

Старушка выглядела не “милой”, а ясной. Так выглядит человек, которого жизнь пыталась напугать много раз – и каждый раз уходила с чувством неловкости. Седые волосы убраны, лицо мягкое, взгляд живой. Глаза внимательные до неприличия, как у человека, который умеет слушать не слова, а паузы.

– Добрый день, – сказала она.

Голос был тёплым и спокойным. Не торговым. Домашним.

– Добрый… – Алина запнулась. – Я… просто увидела вывеску.

Женщина улыбнулась почти незаметно.

– Её не все видят.

Фраза была сказана легко, как факт о погоде. Но Алину кольнуло.

– Вы… хозяйка?

– Да. – Женщина кивнула. – Эдит Харт.

Имя легло на воздух, как печать. Алина не знала, откуда внутри поднялось странное ощущение – будто она слышала его раньше. Не в документах. Где-то ближе к коже.

– Я Алина, – сказала она. – Я работаю с архивами. Приехала… по исследованиям.

– Архивы, – задумчиво повторила Эдит, словно пробуя слово на вкус. – Это опасная любовь.

– Опасная?

Эдит посмотрела на неё так, будто оценивает не интеллект, а степень усталости.

– Архивы учат верить в следы. А следы учат искать тех, кто их оставил. – Она мягко развела руками. – А не всем нравится, когда их находят.

Алина попыталась улыбнуться. Не вышло.

– У вас… очень много интересного.

– У меня много того, что не хотят выбрасывать, – поправила Эдит. – А значит – много того, что кому-то мешает.

Алина прошла вдоль стеллажей. Провела пальцем по корешку книги – осторожно, как по коже. Остановилась возле витрины с мелочами: старые печати, ключи, медальоны, значки. Всё это могло быть просто антиквариатом. И всё это могло быть чем угодно другим.

И тогда она заметила, что в глубине лавки, между двумя стеллажами, есть ещё один человек.

Не покупатель – слишком тихий для покупателя. Не сотрудник – слишком осторожный для сотрудника.

Мужчина стоял спиной к ней, будто рассматривал книги, но его плечи были напряжены так, как будто он слушал не страницы, а улицу. На нём было простое пальто, без модных деталей.

Он держал руки низко и спокойно – не так, как держат их люди, которым нечего скрывать, а так, как держат те, кто привык ничего не ронять. На пальцах – едва заметные следы чернил и бумаги, будто он трогал не только переплёты, но и то, что обычно не дают трогать.

На запястье – тонкий ремешок часов, и рукав чуть съехал так, что Алина увидела царапину на коже: свежую, неопасную, но честную.

Он не повернулся. И это было странно: люди обычно поворачиваются, когда слышат чужой голос.

Эдит проследила взгляд Алины и едва заметно наклонила голову – жест, который говорил без слов: не спрашивай.

– Можно спросить? – сказала Алина, возвращаясь к стойке.

– Вы уже спросили, – заметила Эдит с лёгкой насмешкой.

Алина положила ладонь на блокнот – не закрывая, но и не открывая полностью.

– Я ищу документы конца девятнадцатого века, – сказала она. – Лондон. Фонды, частные коллекции, переписку. Всё, что может дать цепочку: кто держал, кому передавали, где всплыло.

– Происхождение, – тихо произнесла Эдит. Слово прозвучало не как термин, а как диагноз.

– Да. – Алина кивнула. – Только в официальных местах эта цепочка обрывается слишком… аккуратно.

Эдит моргнула чуть медленнее обычного. Взгляд стал внимательнее – не к Алине, а к последнему слову, словно оно было ключом.

– Аккуратно – это когда вырезают так, чтобы никто не видел ножа, – сказала она.

Алина выдохнула – почти незаметно.

– Вот именно, – сказала она тише. – Там не просто нет документов. Там есть места, где видно, что сначала было слово, а потом его заставили исчезнуть.

Эдит на секунду замолчала.

– Пустоты бывают разные, – сказала она наконец. – Иногда их оставляет время. Иногда – стыд. Иногда – деньги.

– А иногда кто-то, у кого есть привычка наводить порядок, – тихо добавила Алина.

Эдит не улыбнулась, но в углу рта дрогнуло что-то, похожее на согласие.

– Вы не из тех, кто довольствуется аккуратными ответами, – произнесла она. – И это… опасно.

В глубине лавки кто-то негромко переставил книгу. Очень аккуратно – будто не хотел, чтобы звук вообще появился.

Эдит не посмотрела туда прямо. Но её пальцы на секунду задержались на столешнице, как будто она считала удары сердца вместо секунд.

– Здесь не любят имён, – сказала она так буднично, словно речь о плохой погоде. – Они цепляются. За них тянут.

Алина почувствовала холодок под рёбрами.

– Тогда как мне задавать вопросы?

Эдит посмотрела на неё – и на мгновение в этом взгляде было что-то материнское и одновременно беспощадное.

– Аккуратно, – сказала она. – И не на пороге.

Она взяла две чашки и поставила их на стойку чуть дальше от витрины – туда, где стеллажи глушили улицу, а стекло не ловило лишних отражений.

– Чай, – добавила Эдит. Не как предложение. Как решение.

Алина села, держа чашку двумя руками, будто тепло могло удержать мысли на месте.

– Вы часто сюда заходите? – спросила Эдит так, словно речь о расписании автобусов.

– Я… только сегодня нашла.

– Значит, вам повезло, – сказала Эдит. – Или вы слишком хорошо ищете.

Это прозвучало почти мягко, но внутри слов была осторожность. Как предупреждение на полях: дальше – ответственность.

Алина оглянулась на витрину. Среди ключей и медальонов один предмет выделялся не блеском, а темнотой. Металл был матовый, по краю шли тонкие насечки – будто кто-то считал не числа, а шаги.

Её пальцы снова слегка зазудели.

– У вас красивые вещи, – сказала она, стараясь звучать просто.

– У меня вещи, которые не хотят исчезать, – поправила Эдит. – Красота тут – побочный эффект.

В глубине лавки мужчина наконец двинулся. Не к выходу и не к ним. Он просто сделал шаг в сторону так, чтобы оказался ближе к задней двери. Как человек, который заранее знает пути отхода.

На секунду он повернулся – быстро, почти случайно.

Его взгляд скользнул по Алине, задержался на блокноте – не на страницах, а на том, как она его держит. Потом – на тёмном медальоне. Не жадно. Проверяюще. Как будто он хотел убедиться, что она действительно замечает.

И сразу отвёл глаза.

Через мгновение его уже не было видно – только стеллажи стояли так же близко, и воздух оставался таким же тёплым, будто никто не проходил.

Алина поняла, что не успела запомнить лицо. Только ощущение: осторожность и внутренняя усталость, которую умеют прятать лучше всех те, кто привык держать чужие следы.

– Вы бледны, – сказала Эдит, будто разговор был о погоде, а не о пустотах в истории. – Слишком много официальных фондов за один день?

– Слишком много тишины там, где должна быть жизнь, – ответила Алина.

Эдит посмотрела на неё долго, и в этом взгляде не было жалости – только понимание цены.

– Тогда пейте чай, – сказала она. – И запомните: если вы начинаете видеть то, что другие не видят, это не значит, что вы особенная. Это значит, что вы ближе к краю.

За окном прошёл автобус. Шум колёс по мокрому асфальту был обычным, даже утешительным.

Но Алине показалось, что на секунду – всего на секунду – город снаружи стал тише.

Как будто слушал.

Глава 3

Глава 3. Узел на камне

Алина вернулась на следующий день.

Она сказала себе, что это из любопытства – профессионального, спокойного, почти научного. Но в правде было что-то ещё: в лавке миссис Харт воздух казался гуще и теплее, будто стены держали не книги, а само ощущение, что мир ещё можно понять. Это было нелепо. И всё же она поймала себя на том, что шагает туда быстрее, чем нужно.

Вывеска снова висела над дверью – скромная, упрямая. И снова прохожие проходили мимо, как мимо пятна на стекле, которое мозг решил не замечать.

Внутри пахло чаем и бумагой. Пол скрипнул под ногой, будто предупреждая: осторожнее.

Эдит подняла голову от книги.

– Вы вернулись, – сказала она так, будто это не вопрос и не удивление, а подтверждение давно известного факта.

– Я… да, – Алина сняла шарф. – Хотела посмотреть ещё.

– “Ещё” – слово опасное, – заметила Эдит. – Оно всегда ведёт дальше, чем вы планировали.

Алина усмехнулась, но улыбка получилась нервной.

– Вы так говорите, как будто у меня есть шанс свернуть.

– Шанс всегда есть, – сказала Эдит. – Вопрос в том, заметите ли вы поворот.

Она налила чай, не спрашивая. Алина отметила это – и то, как легко ей стало от этого маленького “не спрашивая”. В архивах всегда спрашивали: фамилию, номер читательского, цель запроса. Здесь будто спрашивали только одно: вы действительно ищете?

Первые дни были тихими. Они говорили о книгах, о письмах, о том, как люди прячут правду под приличными словами. Эдит показывала ей открытки – туристические и совсем не туристические. Вырезки из газет, где между строками лежало больше, чем на бумаге. Печати, которыми скрепляли договоры, и печати, которыми скрепляли клятвы.

– Это похоже на работу патологоанатома, – сказала однажды Алина, рассматривая письмо с аккуратно вырезанным уголком.

– Не оскорбляйте патологоанатомов, – сухо ответила Эдит. – Они хотя бы имеют дело с честной смертью. А вы – с теми, кто делает вид, что смерти не было.

Алина подняла взгляд.

– Вы правда думаете, что кто-то… делает вид?

Эдит подержала паузу – ровно столько, чтобы Алина почувствовала её вес.

– Я думаю, у каждого времени есть свои привычки, – сказала она наконец. – Некоторые любят строить. Некоторые – жечь. А некоторые… любят редактировать.

Слово прозвучало слишком буднично. Именно поэтому – жутко.

Алина сделала глоток чая. В горле стало теплее, а внутри – холоднее.

– Редактировать людей? – спросила она.

– Начинают всегда с бумаги, – ответила Эдит. – Потом привыкают.

После этих разговоров Алина уходила в свою комнату и раскладывала всё на столе: фотографии карточек, заметки, копии страниц, адреса. Она пыталась провести линию между архивной пустотой и этой лавкой, между 1891 годом и словами “ключ” и “узел”.

И каждый раз линия упиралась в одну простую вещь: у неё не было языка. Были термины – но не было грамматики, не было правил.

На четвёртый день Эдит дала ей тонкую тетрадь – не одну из тех странных вещей под стеклом, не реликвию и не секретный том. Просто старый блокнот с записями о редких письмах и их владельцах.

– Прочтите, – сказала Эдит. – Там есть фамилии, которые любят исчезать.

– Это… безопасно? – спросила Алина.

Эдит посмотрела на неё, как на человека, который спросил, можно ли плавать в море.

– В вашей профессии нет безопасного, дорогая. Есть только аккуратное.

Алина взяла блокнот и вышла.

День был серый, но не холодный. Город шумел привычно. И всё же на половине пути ей показалось, что кто-то идёт сзади.

Она остановилась у витрины с отражением.

В стекле мелькнули лица прохожих: женщина с пакетом, подросток в капюшоне, мужчина в пальто.

Мужчина в пальто не смотрел на витрину. Он смотрел на улицу – как будто не на людей, а на маршруты.

Алина отвернулась и пошла дальше, не ускоряя шаг. Ускорение – признание. Она ненавидела признавать.

Ночью она прочитала тетрадь до конца. Подчёркивала имена, даты, места. В одном месте заметки обрывались, а на полях стояла короткая приписка, сделанная другим почерком:

“Не держите это на свету.”

Утром Алина снова пошла к Эдит.

И на этот раз заметила знак ещё до двери.

У стены рядом с узким переулком, где обычно валялись мокрые листовки и окурки, на камне был нарисован мелом узел. Круг и переплетение линий, грубые, но уверенные, будто рисовал человек, который делал это много раз и давно перестал надеяться, что его поймут.

Узел выглядел свежим.

Алина замерла.

Люди шли мимо. Никто не смотрел вниз. Никто не замечал.

Она присела, будто завязывает шнурок, и провела пальцем по линии мела. Пальцы стали белыми. На секунду ей показалось, что камень под мелом тёплый – как ладонь.

Ветер шевельнул мусор у стены. Между листовками что-то хрустнуло и сдвинулось – маленький плотный прямоугольник бумаги, зажатый в щели между камнями.

Алина вытащила его осторожно.

Листок был сложен вчетверо.

Она развернула.

Внутри – оттиск. Круглый, аккуратный, слишком точный для случайности. Линии узора сходились как улицы на карте, и в одном месте стояла крошечная метка – словно кто-то отметил точку, куда нужно прийти.

Рядом – дата: 1891.

Ниже – несколько слов, написанных не красиво. Практично. Как инструкция.

Порог. Восточная вода. Третий звон.

Алина быстро сложила листок и спрятала в блокнот.

Ей вдруг стало неуютно на улице. Как будто город, который секунду назад был просто городом, теперь стал комнатой, где кто-то стоит за спиной, даже если ты никого не видишь.

Она вошла в лавку.

Внутри пахло чаем и бумагой. Пол скрипнул под ногой, будто предупреждая: осторожнее.

Эдит подняла голову и посмотрела на Алину так, как смотрят на человека, который принёс с собой плохую погоду.

– Вы бледны, – сказала она. – Что случилось?

Алина не ответила сразу. Сняла шарф, положила сумку, будто этим могла выиграть время.

– Я… нашла кое-что, – сказала она наконец.

Эдит не спросила, что именно. Вместо этого её взгляд опустился на руки Алины – туда, где люди выдают себя быстрее, чем голосом.

– Не показывайте здесь, – тихо сказала Эдит. – И не говорите вслух.

Алина кивнула.

– Это связано с девяносто первым, – сказала она шёпотом.

Эдит застыла на долю секунды – как человек, который услышал старую боль по имени.

– Сядьте, – сказала она. – Сейчас.

Алина села.

Эдит ушла за занавеску и вернулась не с чаем.

Она вернулась с маленькой коробкой.

Коробка была старая, деревянная, без украшений. Только на крышке – круглый след, как от печати.

Эдит поставила её на стол между ними и не открывала сразу, будто давала Алине последний шанс передумать.

– Я хотела, чтобы вы привыкли к этому месту, – сказала Эдит тихо. – Чтобы вы не испугались и не наделали глупостей.

– А сейчас? – спросила Алина.

– Сейчас кто-то решил, что времени у нас нет.

Эдит открыла коробку.

Внутри лежал медальон.

Тёмный металл. По краю – тонкие насечки. В центре – узор, похожий на тот самый узел, только глубже, как будто это был не рисунок, а устройство.

Алина почувствовала жжение в пальцах ещё до того, как коснулась его.

– Это…

– Не трогайте пока, – резко сказала Эдит и сразу же смягчилась. – Простите. Просто… это не игрушка.

– Что это? – спросила Алина.

Эдит вдохнула, как будто собиралась произнести что-то, что нельзя отменить.

– Это моя Печать, – сказала она. – Точнее… была моей.

Она вынула медальон из коробки и на секунду задержала его в ладони – не показывая, а взвешивая, как человек взвешивает цену.

– Послушайте меня, Алина, – тихо сказала Эдит. – Я не могу больше носить её. И я не могу оставить её здесь.

Алина хотела спросить “почему”, но Эдит уже протянула руку.

– Возьмите, – сказала она. Не просьбой. Приказом, который звучал как защита. – Сейчас.

– Я не…

– Вы будете “не”, когда выйдете отсюда живой, – отрезала Эдит и тут же смягчилась. – Простите. Просто времени нет.

Медальон лёг в ладонь Алины тяжело и неожиданно тёпло. Эдит накрыла её пальцы своими – сухими, крепкими, удивительно уверенными.