Я тебя (не) люблю, заносчивый Ректор!

Анастасия Смирнова

Я тебя (не) люблю, заносчивый Ректор!

Глава 1

Солнце ещё не успело толком прогреть зябкий утренний воздух, а отец уже затягивал ремень с ножом. Он насвистывал какую-то веселую мелодию и улыбался так, словно впереди его ждал не глухой, неприветливый лес, а шумный праздник.

— Сегодня вернусь с богатой добычей, — пообещал он, озорно подмигнув мне. — Может, даже с чем-то таким, о чём потом всей деревней легенды складывать будут.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но губы не слушались. Внутри всё стянуло ледяным узлом. Знаете это чувство, когда стоишь на краю обрыва и краем глаза замечаешь, как земля под ногами начинает беззвучно осыпаться?

— Пап, может, не пойдёшь сегодня? — выпалила я, сама пугаясь собственной смелости. — Ветер какой-то… неправильный. Слышишь, как деревья шумят? Они не шелестят, они гудят. Предупреждают.

Отец рассмеялся — раскатисто, легко. Обычно этот смех прогонял любые мои страхи, но не сегодня.

— Вот это и есть самое лучшее в охоте, Мира: когда лес говорит. А я его понимаю. Не переживай, дочка. Я вернусь к ужину, ещё успеешь наворчать, что опять принёс костлявого зайца, когда ты хотела пирог с ягодами.

Мама только вздохнула, привычно не сказав ни слова упрёка, — за годы она смирилась с его страстью к лесу. Сестра, туго завязывая платок у зеркала, фыркнула:

— Да она просто не хочет сегодня одна за скотиной убирать. Признайся, Мира!

Я промолчала. Как было объяснить им это давящее чувство? Небо казалось слишком бледным для утра, воздух — неестественно густым, тяжелым, а мир на секунду замер и прислушался к чему-то страшному, чего я пока не могла разобрать.

Отец легко, по-отцовски хлопнул меня по плечу и вышел за калитку, вновь подхватив свою насвистываемую мелодию. Тропинка быстро скрыла его за поворотом. Сначала исчез силуэт, потом растаяли шаги, и вот уже только этот беззаботный свист ещё держался в воздухе, пока не растворился окончательно.

Я так и осталась стоять у калитки. Пальцы сжимали деревянные планки с такой силой, что занозы впивались в кожу, но боли не было. В горле бился крик: «Вернись! Останься дома хоть на день!», но он застрял где-то под рёбрами. Если я сейчас закричу, все посмотрят на меня как на сумасшедшую. Скажут: «Что с тобой? Отец сотни раз ходил и всегда возвращался».

И они были бы правы. До этого дня.

День тянулся мучительно долго, словно нарочно растягивался, давая мне время тысячу раз пожалеть о собственной трусости. Я бродила по дому, прикасаясь к вещам, которые ещё помнили его руки: ручке двери, спинке стула, зазубрине на краю стола. Мне казалось, они всё ещё хранят его тепло.

К полудню предчувствие беды не ушло. Наоборот, оно налилось свинцом, село мне на плечи и непрерывно шептало в самое ухо. Я пыталась отвлечься: кормила кур, таскала воду от колодца, яростно месила тесто, помогая маме. Но стоило ветру завыть в трубе, как я вздрагивала и выбегала на крыльцо, до боли в глазах всматриваясь в пустую дорогу.

— Перестань метаться, — мягко сказала мама, вытирая озябшие руки о фартук. — Твой отец знает этот лес лучше, чем собственный двор. Он вернётся.

Я кивала, но не верила. Не тем умом, который всё рационально объясняет, а тем первобытным чутьем, что живет где-то в животе и точно знает, когда приходит смерть.

Солнце катилось к закату. Небо наливалось тревожным багрянцем, будто горизонт охватил пожар. Я простояла у окна, пока сумерки не сгустились в чернильную тьму, и только тогда осознала: он не вернётся к ужину. Не вернётся к закату.

А когда в дверь тяжело, глухо постучали, я уже знала — за этим порогом закончилась жизнь, где мир был добрым, а беды обходили нас стороной.

Сосед, дядька Прохор, стоял в сенях. Он сутулился, нервно комкал в огромных кулаках шапку и никак не мог поднять на меня глаза.

— Мира… дочка, покличь мать, — голос его дрогнул и надломился. — С отцом вашим… беда. На охоте…

Дальше слова потеряли смысл. Они превратились в белый шум, рассыпаясь на звуки. Ясно было только одно: то безумное предчувствие оказалось правдой. И теперь эта правда стояла в нашей прихожей, пахла сырой землей и хвоей, и навсегда меняла всё.

После того вечера дом перестал быть нашим. Он всё так же стоял на месте, поскрипывал половицами, вздыхал под ударами ветра, но теперь в нём поселилось чужое, липкое молчание. Такое не прогонишь ни разговором, ни светом лучины.

Мама словно высохла. Она делала всё бесконечно медленно, будто каждое движение отнимало у неё последние крохи жизненных сил. Сестра стала резкой, колючей — защитная реакция человека, который боится, что если расслабится хоть на секунду, то просто рассыплется на куски.

А я… я училась не плакать. Слёзы не чинили протекающую крышу, не рубили дрова и не согревали воду для стирки.

Теперь каждое утро начиналось не с отцовского свиста, а с сурового расчета. Хватит ли поленьев до вечера? Осталась ли мука хотя бы на две лепёшки? Сможет ли мама сегодня встать с постели? Я взвалила на себя всё: носила воду, чистила хлев, сбивая руки в кровь, пыталась чинить забор, который ветер упорно вырывал из земли. С каждым днём мир вокруг становился всё холоднее, словно кто-то безжалостно выкачивал из него остатки тепла.

Сестра первой поняла, что одними женскими руками этот дом не удержать.

— Мира, — глухо сказала она однажды вечером. Мы сидели у давно остывшей печи, кутаясь в одну старую шаль на двоих. — Я завтра пойду к старосте. У него племянник ищет жену. Хозяйственную. Спокойную. Чтобы не ныла и работала от зари до зари.

Я вскинула на неё глаза. В груди всё сжалось от ужаса.

— Ты не можешь. Тебе всего семнадцать!

Она горько, совсем по-взрослому усмехнулась.

— А сколько нужно? Восемнадцать, чтобы продать себя по правилам? У нас нет времени ждать, Мира. Мама угасает. Ты скоро сорвешь спину. Пусть хоть кто-то даст нам крышу и хлеб.

Я хотела кричать, умолять её не делать этого, сказать, что мы справимся сами, что нельзя отдавать себя за мешок зерна и чувство ложной безопасности. Но слова застряли в горле. Потому что в глубине души я знала: она права. Мы шли ко дну.

С того дня сестра стала готовиться к этому разговору, как к битве: тщательно выглаживала единственный приличный платок, расчёсывала волосы, репетировала перед мутным зеркалом прямой, независимый взгляд. А я гнала от себя мысли о том, что будет, если староста скажет «да».

А потом в нашу жизнь пришёл он.

Это случилось в промозглый день, когда небо висело низко, серое и выцветшее. Воздух пах озоном и сыростью задолго до первых капель. Я возвращалась от колодца с двумя ведрами, чувствуя, как плечи горят от напряжения. Именно в такие моменты отчаяние накатывало особенно сильно — от осознания, сколько ещё предстоит сделать и как ничтожно мало во мне осталось сил.

У нашей покосившейся калитки стоял незнакомец.

Высокий, широкоплечий, в добротной, но потемневшей от влаги дорожной одежде. Тяжелый плащ спадал до самых сапог. Он не выглядел опасным — скорее смертельно уставшим человеком, который слишком долго был в пути.

— Простите, — голос прозвучал неожиданно мягко, ровно, с глубокими бархатными нотками. — Я немного сбился с тракта. Не мог бы я попросить у вас короткой передышки? Собирается буря, а я уже не чувствую ног.

Я замерла, с подозрением оглядывая его. В нашей деревне чужаков не жаловали, да и доверять кому-то было непозволительной роскошью. Но в его серых глазах не было ни превосходства, ни скрытой угрозы — только вежливая просьба.

И я кивнула. Сама не знаю почему. Наверное, в тот миг мне отчаянно захотелось сделать хоть что-то не из холодного расчета выживания, а просто так. По-человечески.

— Проходите, — тихо сказала я, с глухим стуком опуская вёдра на землю. — Только у нас не богато. И крыша течёт.

Он едва заметно, с достоинством склонил голову и шагнул за калитку.

Когда мы вошли в дом, мама сидела у печи, сгорбившись, глядя в пустоту. Сестра вскинула голову насторожённо, как дикая кошка, готовая броситься на защиту своей территории. Незнакомец тактично остановился у порога, не желая разрушать хрупкое пространство чужого горя, и внимательно огляделся.

Его взгляд скользнул по истертым половицам, по темным углам, по грязному мешку, которым мы затыкали щель в окне. Он промолчал, но в его лице мелькнуло что-то странное. Не жалость, которую я так ненавидела. Скорее — глубокое понимание. Казалось, он видел не нашу нищету, а колоссальный труд, вложенный в то, чтобы эти стены всё ещё стояли.

Едва он успел опуститься на предложенную лавку, как небеса разверзлись. Ливень ударил по дранке с такой яростью, будто природа решила добить наш дом. И крыша сдалась. Вода нашла старые бреши, потекла по стенам грязными слезами, собираясь в лужи. Медный таз, подставленный под самую большую дыру, мгновенно отозвался гулким звоном капель.

Незнакомец долго смотрел на струйку, размывающую остатки побелки на стене, затем перевел взгляд на меня и совершенно буднично произнес:

— Позвольте мне помочь.

Я не выдержала. Из груди вырвался нервный, отчаянный смешок.

— Помочь? Чем? У нас нет ни единой лишней доски, чтобы залатать дыру. Даже ржавого гвоздя нет.

Он чуть улыбнулся. Без насмешки, снисхождения или бравады. Так улыбаются люди, знающие тайну, недоступную остальным.

— Если вы позволите мне переждать эту бурю под вашей крышей, я в долгу не останусь. Я починю её.

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что это безумие, что труху невозможно собрать воедино. Но столкнулась с его взглядом. В этих серых глазах была такая спокойная, монолитная уверенность, что все аргументы рассыпались в прах.

— Вы не понимаете, — одними губами прошептала я. — У нас ничего нет.

Он слегка наклонил голову, словно прислушивался к чему-то за пределами этой комнаты. К шуму дождя, к стону ветра, к пульсу самого дома.

— Иногда, чтобы восстановить разрушенное, не нужно ни дерево, ни железо. Нужно просто напомнить вещам, как они должны держаться вместе.

В этот момент я почувствовала это.

Дождь всё так же яростно хлестал по окнам, но звуки вдруг отдалились, словно нас накрыло невидимым куполом. Воздух в тесной горенке уплотнился, наполнился запахом озона и искрящейся свежести. По коже пробежал табун мурашек — не от сквозняка, а от соприкосновения с чем-то невероятным, древним и могущественным.

Магия.

Она была сказкой, запретным словом в нашей деревне. Но сейчас я узнавала её. По звенящей тишине вокруг него, по тому, как преобразилось его уставшее лицо, по спокойной силе человека, для которого невозможное — лишь вопрос желания.

Сестра смотрела на него широко распахнутыми глазами, забыв о своей колючей броне. Мама тихо, судорожно выдохнула. А я стояла, пригвожденная к полу, и в голове билась только одна мысль: «Что, если он не лжет? Что, если мама сегодня поспит в тепле?»

— Хорошо, — голос дрогнул, выдавая то ли робкую надежду, то ли первобытный страх перед неизведанным. — Останьтесь.

Он снова кивнул, принимая не просто ночлег, но и ответственность за нас.

И когда непроглядная ночь окончательно опустилась на деревню, а дождь продолжал свой бесконечный танец по крыше, мне впервые за долгие, мучительные месяцы показалось, что в нашем доме стало чуть теплее.

Мы разделили с ним ужин — жидкую, пустую похлёбку из последних остатков крупы. Он ел молча, с достоинством, не выказывая ни капли пренебрежения к нашей скудной пище. В неверном, дрожащем свете единственной лучины я вдруг посмотрела на нас всех со стороны, и мне стало физически больно.

На фоне этого чужака мы казались не просто бедными. Мы казались тусклыми, выцветшими, словно старый холст, из которого жизнь вымыла все краски.

Мамапочти сливалась с темной печью, у которой сидела. Её когда-то густые волосы превратились в сухую серую паутину, кожа приобрела пепельный оттенок, а движения стали настолько бесшумными и вялыми, будто она уже наполовину стала призраком в собственном доме.

Сестра, всегда гордившаяся своей красотой, теперь выглядела как изломанная кукла. Её старое шерстяное платье давно потеряло цвет, плечи были напряжены, а в глазах застыл колючий, затравленный блеск — блеск загнанного зверька, который отчаянно ищет выход и не находит его.

И я.Я опустила взгляд на свои колени и увидела огрубевшие, покрытые цыпками руки с въевшейся в трещинки землей. Я почувствовала, как тяжело опущены мои плечи, как пахнет от меня сыростью, дымом и безысходностью. Мне было всего девятнадцать, но внутри я чувствовала себя древней старухой, чья молодость сгорела в печи вместе с последними дровами.

А он… Он сидел на грубой деревянной скамье, и тьма нашего дома отказывалась к нему липнуть. В нём не было надменности или лоска столичных вельмож, но от него исходило едва уловимое, ровное свечение — спокойная уверенность человека, который твердо стоит на ногах. Рядом с его живой, пульсирующей силой наша серость становилась невыносимой. Мы были медленным угасанием, а он — самой жизнью.

Когда пришло время сна, мы уступили ему место на лавке у стены, бросив поверх старый, но чистый тулуп. Сами устроились на печи и кровати.

Я легла, натянув одеяло до подбородка. Сон не шёл. В темноте наш дом казался ещё более хрупким. Снаружи бесновался ветер, а внутри монотонно, как метроном, отсчитывающий время до нашего конца, капала вода. Кап… кап… кап…Медный таз звенел, лужи на полу ширились, подбираясь к ножкам стола.

Я вслушивалась в ровное дыхание незнакомца. Он казался крепко спящим. Никаких вспышек света, никаких странных слов или взмахов руками — ничего из того, о чем шептались в деревне, упоминая магию. Только темнота и шум ливня.

Но вдруг воздух снова изменился.

Он стал густым, теплым и запах так, словно прямо в комнате расцвел весенний сад после грозы. Это тепло мягким одеялом опустилось мне на грудь, забираясь под холодную кожу, согревая замерзшие пальцы ног. Я затаила дыхание, боясь спугнуть это невероятное чувство уюта.

А затем я поняла, что изменилось не только это.

Звук падающих капель сбился с ритма. Кап…долгая пауза… кап…тишина. Я прислушалась. Дождь снаружи всё так же яростно молотил по крыше, но звон меди в тазу стих. Прекратилось чавканье мокрых досок. В доме воцарилась абсолютная, сухая тишина.

Я не выдержала. Осторожно, стараясь не скрипеть половицами, я приподнялась на локтях и вгляделась во мрак. Незнакомец всё так же неподвижно лежал на лавке. Он даже не пошевелился.

Утром, когда робкий серый свет пробился сквозь затянутое мутным пузырем окно, я первой подошла к месту, где протекала крыша. Таз был наполнен лишь наполовину. Я подняла голову.

Старые, гнилые доски не превратились в новые. Но они изменились. Края огромной щели, сквозь которую еще вчера лилась вода, странным образом сошлись, переплелись волокнами и срослись, словно затянувшаяся рана на живом теле. Дерево больше не выглядело мертвым — оно казалось монолитным, скрепленным невидимой, стальной силой.

Я перевела взгляд на гостя. Он уже не спал. Сидел, собирая свой дорожный мешок, и, поймав мой ошеломленный взгляд, лишь едва заметно, тепло улыбнулся одними уголками губ.

Я стояла, затаив дыхание, и смотрела на этот сросшийся, исцеленный кусок дерева. В нашей деревне про магию говорили только шепотом, словно про скверну или проклятие, способное навлечь мор. Нас учили бояться любого, кто способен повелевать невидимыми силами. Но сейчас… Сейчас внутри меня не было ни капли страха. Только безмерная, затапливающая всё существо благодарность.

Впервые за долгие месяцы в наш дом не лилась ледяная вода, а мама спала безо всякого кашля, укутанная сохраненным магией теплом. Все суеверия, которыми нас кормили с детства, разлетелись в прах перед простой, милосердной силой.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают горячие слезы. — Вы… вы даже не представляете, что сделали для нас.

Незнакомец застегнул ремешок на дорожном мешке и повернулся ко мне. В утреннем свете его лицо казалось удивительно открытым и светлым, а глаза лучились спокойствием, в котором не было ни капли превосходства.

— Это вам спасибо за приют, Мира, — произнес он, и от того, как легко и уважительно он назвал меня по имени, по спине пробежало приятное тепло. — Доброта к чужаку в наши дни — редкое сокровище. Меня зовут Эриан.

Он сделал шаг ближе, и его взгляд скользнул по маме, всё ещё тихо спящей у печи. Нарушив молчание, Эриан смотрел на неё не с жалостью, а с глубокой, сосредоточенной серьезностью врача, ставящего диагноз.

— Я наблюдал за вашей семьей весь вечер, — мягко проговорил он. — И я вижу, что болезнь вашей матери — это не просто простуда или усталость от горя. Из неё уходит сама жизнь. В этой глуши её не вылечат травы местных знахарок. Но я могу её исцелить. Полностью.

Сердце у меня в груди пребольно ударилось о рёбра. Я замерла, боясь сделать даже вдох, чтобы не спугнуть эту безумную, нереальную надежду.

— Вы… вы правда можете? — мой голос сорвался на шёпот. — Но у нас ничего нет. Нам нечем с вами расплатиться…

— У меня есть к тебе просьба, — перебил он тихо, но так веско, что комната будто снова замерла. — Точнее, условие. Платой за жизнь твоей матери станет твое согласие. Ты и твоя сестра уедете со мной в столицу. В магическую академию, которую я основал.

Слова прозвучали как гром среди ясного неба. Академия? Столица? Мы, деревенские девчонки, не знавшие ничего, кроме грязи, дров и бесконечной нужды?

— Зачем? — выдохнула сестра, которая успела тихо спуститься с печи и теперь стояла за моей спиной, белая как полотно. — Зачем мы вам там?

Эриан лишь тепло улыбнулся, оставив этот вопрос без прямого ответа. Но в его взгляде, задевшем меня, мелькнуло что-то неуловимое — словно он уже видел в нас то, о чём мы сами даже не догадывались.

— Я не жду ответа прямо сейчас, — сказал он, накидывая на плечи потемневший плащ. — Это серьезное решение, которое изменит вашу жизнь навсегда. Я остановлюсь у деревенского старосты до полудня. Подумай, Мира. Поговори с сестрой. У вас есть время, пока солнце не встанет над зенитом.

Он склонил голову в прощальном жесте и выскользнул за дверь, оставив нас в тишине сухого, тёплого дома, где воздух всё ещё хранил сладковатый запах весенней грозы.

Глава