Корона из полевых цветов

Нет. Имя было другим всегда. Она просто не знала.

Что-то тёплое коснулось колен.

Мирро запрыгнула беззвучно, как она всегда делала — просто оказалась, будто её принесло течением. Устроилась, свернулась, и Эл почувствовала сквозь льняную юбку тепло маленького тела и лёгкую вибрацию — кошка мурлыкала тихо, почти неслышно.

Эл опустила руку. Пальцы нашли густой мягкий мех на загривке — сами нашли, без мысли. Тёмно-серый, как зимние тучи.

Дыхание выровнялось. Чуть-чуть. Самую малость.

Мирро всегда так делала — когда Эл не могла спать, когда пила что-то горькое на пустой желудок, когда возвращалась после разговора, который не сложился. Приходила и ложилась рядом. Молча. Будто говорила: вот я, я здесь, остальное подождёт.

Эл погладила её вдоль хребта.

Потом подняла глаза на Гвинеллу.

— Почему ты не сказала?

Голос вышел тихий. Не злой — просто тихий. Она сама не знала, злится ли. Внутри было что-то большое и неразобранное, как ящик, который принесли и поставили посреди комнаты, а что в нём — непонятно ещё.

Гвинелла не отвела взгляд.

— Потому что знала, чего это будет стоить тебе.

Не «я боялась». Не «хотела защитить». Просто — знала. Знала и выбрала молчать, и это было её решение, и она за него отвечала. Без слёз, без объяснений, без просьбы о прощении.

Эл смотрела на неё.

Она думала — сейчас придёт злость. Или слёзы. Или что-то громкое.

Но не пришло. Только усталость, похожая на ту, что бывает после долгого дня, когда уже поздно и уже незачем торопиться — просто сидишь и чувствуешь, как ноют ноги.

Это правда, поняла Эл. Не оправдание. Правда. Гвинелла знала, чего это стоит — наверное, видела, наверное, помнила, наверное, держала эту цену в голове семнадцать лет каждый день. И выбрала. Можно злиться на выбор. Но это был её выбор, а не ложь.

Эл не знала пока, что с этим делать. Просто не знала.

Мирро повернула голову и посмотрела на неё янтарными глазами — пристально, внимательно, как смотрит только она. Потом чуть прикрыла их. Медленно.

Эл встала.

Не потому что нужно было куда-то идти. Просто тело само поднялось, и ноги сами отнесли её к окну — туда, откуда было видно озеро.

Оно лежало внизу, за огородом, за травой. Тихое. Светлое. Утреннее солнце лежало на воде ровными полосами, и берег был тот самый, и камыши те самые, и всё было точно таким же, каким она его помнила с пяти лет, с трёх, с самого начала, сколько она себя помнила.

Ничего не изменилось.

Всё изменилось.

Эл стояла и смотрела на воду, и думала: Я та же. Мозоли на руках мои. Озеро моё. Мирро моя. Но имя уже другое. И вдруг она вспомнила, как однажды, когда ей было лет десять, она спросила Гвинеллу: — Почему нельзя просто взять и сделать всё хорошо? Гвинелла тогда ответила: — Потому что «взять» всегда кого-то лишает. А если хочешь сделать хорошо, надо не брать, а отдавать. Даже если это просто кусок хлеба. Тогда Эл подумала, что речь о еде. Сейчас она поняла, что речь была о мире.

Я просто не знала, что меня так зовут.

Эловен Каэрисса Вэл'Морен.

Чужое. Тяжёлое. Будто надели что-то с чужого плеча — не давит, но и не по размеру.

За спиной была тихая комната, и Гвинелла, которая знала это семнадцать лет и несла одна, и Аэрин, который пришёл потому что пришло его время, и кошка, которая мурлыкала на скамье и, наверное, знала тоже.

Озеро молчало.

Эл подумала: оно не знает, как меня зовут. Ему всё равно. Оно просто лежит — как вчера, как год назад, как будет лежать завтра. Вода та же. Берег тот же.

Я та же.

Только теперь я знаю.