Нити Тонъёнр

Анастасия Мун

Нити Тонъёнр

Пролог

Каждый вдох напоминал о том, как холодный бетон декабрьского дождя забивает лёгкие.

Син Хаын бежит — ноги её как будто вовсе не имелись на ногах, подошва туфель то и дело проскальзывала по обломкам бетонных плиток переулков Мапхо. Из лаковой обуви у входа в закрытый бар (откуда вышла совершенно из себя) бег дальше. Шёлковое платье пропиталось влагой – тяжёлое теперь было, словно чёрный гробовый плащ. Пепельные пряди волос налипали на лицо - замерзли. Левая рука так крепко держала палитру скрипки, что косточки пальцев посинели.

Её лицо было искажено диким ужасом. Правая рука, державшая смычок, судорожно трепетала, полностью онемев. Трое часов назад в пустом зале кабака, в три часа ночи, всё замерло, и дедовская скрипка сама заиграла, проливая безумную мелодию Тонъён. И вдруг из дерева вырвалась яркая нить крови, пронизывая кожу её запястья.

Внезапно она оказалась на освещенной неоном проезжей части промзоны. Из плотного потока багрового дождя с ревом тормозов вырвалось серое такси, замедлившись в метре от её голых ног. Дверь багажника открылась, и изнутри протянулась рука мужчины в грязном комбинезоне автомеханика, покрытом мазутом.

— Спрыгивай! Быстро! — крикнул Кан Доджин и рванул её внутрь.

В ту же секунду красная веревка у неё на запястье дернулась, и Доджин сразу затрясся как струна. От жуткой боли выгнулся под ребра – издал глухой стон. Узел вошел в кожу так глубоко - они были связаны между собой этим проклятым узлом пульса.

За рулем сидел мрачный водитель-такси Чон, курящий. Пустой взгляд его глаз был направлен на зеркальце заднего вида; он пристально посмотрел на свои скрещенные руки, выкинул из окна сигарету и со свистом втянул педаль акселератора - они полетели во тьму небытия. Новая секретная миссия превратилась в фатальный побег.

Глава 1

За три недели до ночи в кабаке

Зимний Сеул умеет заживо консервировать одиночество. В декабре город накрывает липкая, влажная мгла, которая намертво въедается в бетонные стены промзон округа Мапхо и заставляет редких прохожих испуганно прятать лица в воротники длинных чёрных пальто.

Время близилось к полуночи. Ледяной декабрьский ливень с оглушительным грохотом бился о жестяную крышу круглосуточного автосервиса, превращая мир за пределами бокса в размытое водяное марево. Внутри огромного полутемного помещения пахло каленым железом, едким бензином и застоявшимся техническим мазутом. На одном из подъемников висело серое сеульское такси, лениво испуская густые клубы белого пара.

Кан Доджин стоял под брюхом машины, по локоть испачкав руки в черном отработанном масле. Ему было двадцать четыре, но его широкие плечи и сбитые в кровь казанки на пальцах выдавали человека, который слишком рано разучился просить о помощи. Он методично, с ожесточенным упорством затягивал болты на карданном валу, пытаясь привычным механическим трудом заглушить тонкий, ультразвуковой звон в ушах. Этот тиннитус планомерно выжигал его разум последние полгода, усиливаясь в моменты, когда тишина вокруг становилась слишком плотной.

Чтобы не сойти от этого звона с ума, Доджин никогда не выключал старый, подвешенный на кронштейне у стены телевизор. Сейчас экран блекло гудел, бросая серые блики на промасленный бетонный пол.

У соседнего верстака, опершись спиной о крыло машины, медленно курил таксист Чону. Он выпускал густой сизый дым дешевых сигарет, уставившись пустым, леденящим взглядом в одну точку на стене. На его шее, прямо под застиранным воротником куртки, тускло поблескивал старый армейский жетон. Чону молчал уже больше двух часов. Доджин привык к его глухому, гранитному безмолвию — они оба были сотканы из одного и того же материала, из абсолютного, выжженного одиночества.

Тишину бокса прервал резкий скрип тормозов. В открытые ворота, обдавая помещение волной озонового холода и сырости, въехал старый потрепанный фургончик. Из него, тяжело дыша, вышел менеджер ночной кофейни. Его лицо было бледным, искаженным от глубокого, запрятанного страха, а пальцы рефлекторно сжимали дешёвый пластиковый стаканчик с остывшим кофе.

— Доджин… глянь генератор, — хрипло, сорванным голосом произнес менеджер, даже не пытаясь отряхнуть промокшую куртку. — Свистит на полную мощность. До утра не дотяну.

Доджин лишь молча кивнул, вытирая руки грязной ветошью. Он подошел к фургону, но стоило ему потянуться к замку капота, как его тиннитус в ушах внезапно изменил характер. Звон не просто усилился — среди монотонного белого шума в его черепе отчетливо, колючей вспышкой прорезался чужеродный звук. Короткий, рваный плач скрипичного смычка. Будто кто-то прямо внутри его головы настраивал инструмент, натягивая стальные струны до предела.

Доджин замер, его рука с гаечным ключом застыла в воздухе, а шрам от химического ожога на правой щеке багрово налился кровью от резкого скачка пульса.

— Ты это слышал? — тихо, с сухим мужским металлом в голосе спросил Доджин, оборачиваясь к Чону. — Скрипка. Кто, блядь, играет на скрипке в промзоне посреди шторма?

Чону даже не шевельнулся. Он медленно затянулся, и его серые глаза под капюшоном остались абсолютно мертвыми.

— Здесь только дождь и твой карбюратор, Доджин, — глухо бросил он, выпускам дым. — Кончай ловить системные ошибки. Перерабатываешь.

В эту самую микросекунду экстренный выпуск новостей на стене прервал блеклое гудение телевизора. Звук резко задрался вверх, заполняя удушливую тишину автосервиса сухим, стерильным голосом диктора:

«Срочное сообщение окружной прокуратуры Мапхо. Сегодня в три часа ночи была поставлена окончательная точка в деле о резонансном убийстве криминального кредитора Минхо. Двое подозреваемых, совершивших дерзкий побег во время этапирования — бывший складской р абочий Кан Хёну и бариста Юн Сора, — совершили синхронный прыжок с кирпичной крыши госивона. Оба тела обнаружены на асфальте с признаками смертельного падения...»

На экране замелькали ломаные кадры помех: оцепленный полицией темный двор в Мапхо, лицо старшего следователя Пака, дающего резкие указания криминалистам, и тяжелая, багровая лужа, которую лениво смывал под проливным ливнем Сеул.

Пластиковый стаканчик в руках менеджера кофейни с треском лопнул. Горячая жидкость хлынула по его пальцам, но он даже не вздрогнул. Он смотрел на экран дикими, расширенными зрачками, его челюсть судорожно дернулась, а из глаз новой волной покатились слезы.

— Сора… — шепотом, захлебываясь от бессильной обиды, проговорил менеджер, падая коленями прямо на промасленный линолеум у верстака. — Господи, Юн Сора… Так вот почему ты не вышла в смену. Какое чудовище сотворило это с тобой…

Чону медленно опустил руку с сигаретой. Его пальцы, испачканные в мазуте, мелко, судорожно задрожали. Он потянулся к карману куртки, где глубоко под обшивкой лежал старый, поцарапанный полароидный снимок со смазанными контурами человеческих тел, и его мертвый взгляд впился в экран телевизора. Счетчик времени их старого алиби официально обнулился.

Доджин смотрел на плачущего менеджера и грязные кадры хроники, чувствуя, как внутри его грудной клетки, прямо под ребрами, каменной плитой застывает тяжелая, вязкая тошнота. Звон в его ушах стал невыносимым, превращаясь в плотный, ледяной цемент.

В эту секунду в трех километрах от автосервиса, в полуподвальном, пропахшем перегаром кабаке Син Хаын натянула глубокий капюшон на свои кислотно-пепельные волосы. Она судорожно стянула правое запястье широким черным напульсником, пытась унять нарастающий тремор, и взяла в руки смычок. Приближался час, когда проклятие Тонъён завяжет на их телах первый узел, и пути назад для их общего капкана больше не существовало.

Глава 2

За три недели до ночи в кабаке

Автосервис Кан Доджина горел огнем расплавленного металла, а бар в подвале порта Мопхо – дешевым виски, дымкой реки и табачным дымом. В нем собирались те, кому Изнанка Сеула больше ничего не говорила - рабочие портов, мелкий контрабанда и наемники местной бандитской группировки искали здесь приют.

На узком деревянном подиуме, над которым нависала желто-зеленого оттенка вывеска «НЕОН», в свете тусклого фиолетового неона сидела Син Ха. Ей всего 30 лет (21 прожитый), фигура её напоминала струну и от неё исходила сильная усталость. Кисло пепельно рыжие волосы с черными прядями по корням висели на лице, темные, острые глаза быстро оглядывали зал с людьми.

Её правая рука, привыкшая к музыке, мелко подрагивала, словно охваченная судорогой. Хаын с силой стянула правое запястье широким черным кожаным напульсником, пытаясь скрыть дрожь перед пьяными зрителями. На шее, под челюстью, ярко выделялась алая мозоль от подбородника скрипки — она никогда не заживала. Пальцы левой руки были так сильно стерты о холодную сталь, что кровоточили.

Взяла инструмент за руку, прижала к шее и одним рывком смычком заставила звучать струны.

Из-под ее рук бежала беспорядочная, хулиганская неоклассика с примесью фальшивых диссонансов. Хаын играла так, как будто борется с кем - то неназванным. Под её пальцами канифоль лезла, заставляя скрипку конца 19 века, словно живое существо, выплевывать звуковые потоки в затхлом полусвете. Однако пьяные люди довольны. Этот грязный сумасшедший гений для них самое лучшее шоу города. Кричат, ломают стаканы с пивом на скользких столах и бросают ей на обнаженные ноги деньги.

Хаын ничего не слышала от них. Ее слух был гиперчувствителен к звукам, но те передавались ей совсем другие – чужие звуки. В самом центре ее головы за шумом кабака она ощущала ровный, тяжелый пульс чужой жизни, который бился прямо внутри черепа. Мозг Хаын ломается - ей кажется, будто скрипка пахнет не канифолью, а техническим маслом, дымом и бензином. Пульс незнакомца колотился в висках – сто пятьдесят ударов за одну минуту. Он жёг ей кислород до последнего вдоха.

В самом высоком, звонком голосе она остановила игру. В дрожащей руке скрипки замолк звук.

Без предупреждения — будто кто-то спускает курок у старого фотоаппарата — во время обеда в кабаке повисает абсолютная тишина. Пьяные ругательства грузчиков, звон тарелок, шум вентиляции резко обрываются, помещение наполняется густым жарким воздухом, напоминающим затвердевший бетон.

С подмостков Хаын опустила глаза, как бы невзначай.

В самой тёмной части зала, за крайним столом у самого выхода – деде. Тот самый жестокосердный скрипач, что годами заглушал ей волю в пустой квартире. Лежал он неподвижно, костлявые руки скрещены на старой трости — вот им и набалдашник. Но когда ядовитый фиолетовый неон пробежал по его лицу — Хаын замерла от ужаса. Глаза его замёрзли белым глянцево-мертвым бельмом.

В нос Хаын ударило сочетание запаха горькой полыни, ладана к обряду и мокрого золы.

С трудом, с хрустом в суставах, мертвец поднял руку. Из-под его потертого рукава на белую скатерть выскользнула тонкая, красная шелковая нить, словно живая. Его слепые глаза fixировались на Хаын, и шепот прозвучал прямо в ее сознании:

— Ты лжешь, Хаын. Твоя правая рука неестественно трясется. Тонъён уже переплела твою жизнь с тем, кто контролирует Мапхо. Твои судьбы теперь неразрывно связаны.

Хаын выкрикнула, и из её затемявших пальцев смычок с треском полетел на деревянную сцену. Она зажмурилась, в отчаянии вдыхая воздух, и лишь открыв глаза, увидела, как Система кабака вновь оживилась оглушительным ревом. За столом вдали сидел обычный матрос, слегка опьяненный, и с недоумением смотрел на происходящее на сцене.

— Эй, Син, почему ты стоишь как вкопанная?! Продолжай, нам нравится твой безумный стиль! — из темноты гримерки выглянула его лицо, покрытое жиром, опасного продюсера-сутенера. Он с довольным видом трогал руки, считая деньги. — Твои капризы сегодня обходятся недешево. Скорейше!

Хаын рухнула на колени, с трепетом укладывая инструмент в футляр. Правая её кисть, укрытая кожаным напульсником, неистово двигалась. На смычке скрипки, плотно обмотанной тонкой, светящейся алой нитью, была запущена программа её отмирания. У неё оставалось менее трех недель до бегства по ледяному дождю босиком.

Глава 3

За две недели до ночи в кабаке

Если бы реальный мир можно было заклеить изолентой - он давно бы залатал все дыры. Но Кан Доджин уже знал лучше – каждый новый удар гаечным ключом только подтверждал это. Три дня прошло с тех пор как на телевидении показывали останки разрушенных Сора и Хёна, а в голове звучал пронзительный вой скрипки. Он пробивал монолитный шум от пневматики своими мыслями о том, что внутри него поселилась чужеродная сила.

Полночь уже давно миновала. В боксе автосервиса Мапхо стало как-то странно жарко — хотя за порогом всё ещё ревел холодный ветер и плевал на стекла снежными комьями. Доджин работал у верстака. Он аккуратно разбирает карбюратор старого грузовика. Руки его были опытные - они знают этот металл. Но вдруг остановились руки.

Внутри стальной коробки передач, намотанная на ведущую шестерню, тускло поблёскивала тонкая живая алая нить.

Доджин замер, вглядываясь в мазутную жижу. Он протянул руку, подцепил нить ногтем и с силой потянул на себя. Шёлк с тихим сухим скрежетом оборвался, но стоило Доджину разжать пальцы, как его правое запястье прошибло острой, калёной болью, словно кожу прижгли сигаретой. Под эпидермисом, прямо над пульсом, багрово налилась и запульсировала лишняя, чужеродная жилка. Она билась в такт рваной, сумасшедшей мелодии, которую он прямо сейчас слышал внутри своей черепной коробки.

— Чёртов шёлк.. — гортанно, с металлическим скрежетом пробасил Доджин и плюхнул пропитанный кровью тряпичный комок под ноги. — Почему этот мусор так часто встречается в двигателях?!

В этот момент тяжёлая железная дверь бокса со скрипом приоткрылась, впуская порцию уличной сырости. В полумрак автосервиса вошёл мужчина в глухом чёрном пальто. Доджин мгновенно подобрался, его взгляд стал хищным и настороженным. Это был Ким, портовый ростовщик и коллектор, которому Доджин каждые две недели отдавал львиную долю заработка, закрывая бесконечные долги своего сбежавшего отца.

Ким шел медленно, тяжелые сапоги стучали ритмично о пол из бетона. На лице была обычная бледность и цинизм, в руках беззаботно крутилась хорошая зажигалка.

— Принёс? — лакоротко спросил коллектор у подъезда. Голос его был похож на старую табачную пыль с ветром улицы..

Доджин без слова ткнул в карман своего комбеза, вытащил толстый жирный конверт с деньгами и передал его парню. Ким принял конверт, а потом вдруг остановился. Вся его грубая фигура на миг как бы дернулась не совсем естественно – будто кадры на плёнке подвинулись.

Воздух в боксе застыл как лед. Вонь отжаренного масла с бензином тут же выветрилась на все сто, её сменила едкая волна горькой полыни, благовоний для обрядов и сырой пепел.

Доджин сделал шаг назад, хватаясь рукой за край верстака. Ким медленно поднял голову. Его лицо оставалось прежним, но глаза полностью затянулись мёртвой белёсой пеленой бельма. Он смотрел на Доджина в упор, не мигая, а из-под дорогих манжет его чёрного пальто прямо на бетон выползали живые алые нити Тонъён.

Слепой шаман Мухёк, вшив себе маску сборщика денег, положил ладонь на пропитанный маслом костный шпиль правой руки Доджина — прижаты к коже злополучное образование.

— Узел мёртвый, Доджин, — сказал шаман низким, как будто из металла лязгающим голосом. — Ты фальшивишь с твоей скрипачкой. У тебя сейчас нет собственного пульса. Оба вы попадёте ко мне в подвал после того как петля отнимет у вас последний вдох.

Доджин взревел, его рацио сорвало все предохранители контроля. Он вслепую схватил с верстака тяжёлую стальную монтировку и с дикой силой замахнулся, целясь прямо в слепое лицо твари.

Удар пришёлся по воздуху.

Доджин подергивал веками, дышал с трудом и уронил монтировку. Сбоку стоял растерянный, побледневший до белки коллектор Ким — он боязливо отпрыгнул к дверному проему, вцепился конвертом в грудь. Бельма в его взгляде отсутствовало напрочь – был лишь животный ужас от безумного механика.

— Ты совсем сторчался со своими ночными сменами, парень?! — заорал Ким, судорожно хватаясь за ручку двери. — Свихнулся, как те двое с крыши госивона! Ещё раз дёрнешься — мои ребята закопают тебя в портовых доках!

Он выбежал на коридор, грубо затворив за собой металлическую дверь. Рваный бег его ног ещё продолжал гулять по переулку Мапхо, но вскоре затих вместе со звуками бури.

Доджин остался стоять посреди бокса в абсолютном, звенящем одиночестве. Его правая рука под комбинезоном мелко, судорожно тряслась, а тиннитус в ушах выводил фальшивую, сводящую с ума мелодию Тонъён. Система его угасания замкнула кольцо. В трёх километрах от него Син Хаын в своей пустой квартире деда как раз вытаскивала из смычка точно такую же алую шёлковую нить.

Глава 4

За две недели до ночи в кабаке

Если ты бежишь от мертвецов, глупо прятаться среди живых, которые пахнут ничуть не лучше. Син Хаын сидела в тесной, душной гримёрке полуподвального кабака Мапхо, прижавшись спиной к холодному бетону стены. Единственное окно под самым потолком, выходящее узкой грязной щёлью в глухой дождевой переулок, лениво впускало в комнату липкую изморозь и густые выхлопы проезжающих грузовиков.

В гримёрке воняло дешевым тальком, распитым алкоголем и затхлой мятой — этот запах был с ней всегда, когда ее неуправляемый продюсер Пэк терял контроль над собой.

Пэк был заперт прямо у входа — закрыл аналоговый затвор до упора. В дорогом сером сукноватом пиджаке он выглядел идеально опрятным, но венам на руках, где крепко зажаты кожаная папка контрактов, налило багровым цветом. Рацио контроля – то есть та самая способность разбирать человеческие судьбы для денег - начала его подводить. Смотреть на Хаын через густой столб табачного дыма он мог лишь со спокойным звериным желанием.

— Ты крадешь мою вторую ночь в месяц, Синьор. Голос его был холоден до костей — тот самый сухой металл, который делал живот Хаын так неприятно твердым. «Портовые бандиты с низовых уровней не платят тебе за то, что ты им показываешь своё бледное лицо». Он ей нужна была безумие твоей игры. Грязная сцена твоего гениального безумия. И вот ты тут сидишь и запираешься на все доступные замки. Трясешься как выдернутый из шкафа.

Хаын молчала. Она сидела прямо на полу, поджав ноги под подбородок и намертво вцепившись пальцами в ручку футляра скрипки деда. Её правое запястье, надёжно стянутое широким чёрным кожаным напульсником, крупно, судорожно подрагивало. Из-под кожи, пробивая эпидермис, багровый след проклятого шрама Тонъён горел невыносимым, калёным огнём.

Но ужаснейшее было – внутри головы. Ее слуховая сверхчувствительность уже не слышала шума барака. В этот момент в голове ее безжалостно, как рыба ударяется о лед, стучит тупым ритмом чужеродное сердце. Пульс другого человека заполняет всё пространство в ней, отнимает кислород. И одновременно с этим ритмом в нос проникает резкий, тяжелый запах масла машинки, дыма и раскаленного металла. Пахнет Кандо Джингом, кого она до сих пор не видела лицом.

— У меня… правая рука не держит смычок, — прошептала Хаын, вытирая сухим песком гортань, и не подняла взгляда. — Двойной звук. Чувствую работу двигателя за сценой. Дизельный мотор. Глушит все вокруг.

Пэк брезгливо хмыкнул, сделал шаг вперёд и с силой швырнул папку на низкий журнальный столик, заставив дешёвые пластиковые стаканчики с остатками рамёна жалобно звякнуть.

— Мне всё равно, какие мысли крутятся в твоей башке, Хаын. Он резко приблизился к ней, его запах ментола палит её бледную кожу лица. – Твой деда оставил тебе одни долги да эту старую гнильцу в футляре. А если ты сегодня не выступишь и не отыграешь свой номер — то все пацаны будут стерты с лица земли по городу. Ты станешь одним из этих серых пылинок на досках. Иди!

Он схватил ее за плечо - хотел силой приподнять с пола.

Дальше всё случилось одновременно – чересчур стремительно и жутко медленно, будто у Программы здания был критический дефицит кадров.

Силуэт весь продюсера Пэка на мгновение дернулся – нереально, будто ломая стены своей геометрией. Размылся серым пятном аналоговых шумов. В воздухе гримерки тут же посвербил холодный цемент. Мента исчезла напрочь. На её место влезала резкая тяжелая полынь с ритуальными благовониями и мокрым пеплом.

Хаын застыла, её веки больше не моргали, а слизистая глаз загорелась от абсолютной сухости. Она смотрела вверх. Лицо Пэка вытянулось, кожа натянулась на череп как бледный пергамент, а его глаза полностью затянулись мёртвой белёсой пеленой бельма.

Слепой шаман Мухёк, переплавив внешность продюсера под свой Высший Код, медленно опустил руку под манжет серого пиджака. Прямо из его пальцев, извиваясь как голодные змеи, на промокший шёлк платья Хаын поползли живые алые нити Тонъён. Они тянулись к её напульснику, вибрируя на ультразвуковой частоте.

— Ты слишком громко воет на воздух, Хаын, — шепнул шаман; тонкий звук отозвался глухим уколом в ребра. — Залог твой уже зачислен в Мапхо. Парню с автопомывки крутит ключи, он задыхается от твоего рыданий, ты же задыхаешься от его мазута. Мы вместе – Мой Мертвый Узел. Еще раз повредишь свой график – затяну петлю до ноль по всем твоим Сигналам.

Шаман поднял костяную иглу – вот-вот она врежется ей в открытую шеей, там где багрово горит мозоль от скрипки.

Хаын захлебнулась криком, отскочила назад и мощно врезала футляром наотмашь — вывела удар из орбиты.

Звук трескающегося пластика вывел ее из оцепенения.

Она стояла в центре гримерки и крепко держала за себя скрипку. Впереди от страха забился угол двери — бледный, задыхающийся продюсер Пэк. Бельма на нём не было вообще никакой – просто зверский ужас от сумасшедшей девчонки, которая чуть-чуть не засовывала ему ногу под шеей своим футляром.

— Психопатка… — хрипло, сорвавшись на нервный хрип, выплюнул Пэк, судорожно хватаясь за замок двери. — Клинический психоз. Ты измотана до смерти, Син. Сама себя на дно затягиваешь. Посиди под замком, пока мозг не остынет.

Он выскочил в коридор, резко захлопнул за собой дверь и отмыкнул ключом снаружи. Бегство его ног по каблукам еще долго эхом откликалось в бетонном подвале коммуналки ада, до полного затухания в шумной толпе порта Сеул.

Хаын осталась одна в запертой ментоловой клетке. Воздух в комнате был горячим и липким. На подоконнике её увядающий домашний цветок в пластиковом горшке внезапно раскрыл первый тяжёлый, налитый ядом фиолетовый бутон, источая приторный аромат болотной гнили. Биология комнаты перестраивалась под будущий грех. До её финального шага босиком под ледяной дождь оставалось ровно две недели.